# Объединённый 07 2022

Unknown

7/2022

7/2022

Учредители

СОДЕРЖАНИЕ

журнала:

АО «Молодая

Ника

гвардия

Свестен. На живую нитку

1

»

и коллектив

редакции

Главный

Сергей Георгиев. Один мальчик, одна

редактор

девочка

92

Ю.И. Кочетков

Редакционная

коллегия:

С.В. Винокурова

В.З. Денискина

И.Н. Зарубина

О.В. Клековкина

Ю.И. Котов

Т.М. Морева

И.И. Семёнова

А.П. Торопцев

Ника Свестен

НА ЖИВУЮ НИТКУ

ГЛАВА 1

Вечером эта девчонка снова вышла из шкафа.

По лестничной площадке плыл золотистый свет. На

пыльном стекле окна проступили начерченные пальцем

крестики-нолики. Нолики выиграли. В квартире номер

шесть умолк молоток Дятла: в это время Дятел всегда

прекращал стучать, чтобы заморить червячка.

Девчонка распахнула дверцу шкафа изнутри, крикну-

ла в глубину: «Я ушла!», сделала шаг наружу, но заце-

пилась за что-то своими подтяжками: они резиново

растянулись и втащили её обратно. Девчонка чертыхну-

лась, поёрзала, отстегнула себя от подтяжек и вышла,

затворив скрипучие створки.

На ступеньках сидел долговязый человек лет пятнад-

цати и глядел на девчонку так обыкновенно, словно она

появилась не из шкафа, а из трамвая, слегка прище-

мив сзади свои смешные полосатые штаны.

Девчонка сунула руки в карманы и спросила:

— И что? Разве плохая фамилия Нонсенс? Эдуард

Нонсенс. А они мне говорят: «Не бывает такого!» А я

им говорю: «Это моя пьеса, как хочу, так и назову!»

Правда ведь?

Долговязый человек устало привалился к стене и

ничего не ответил.


Впрочем, началось всё это с самого утра.

Сначала, в полумраке прихожей, он почистил щёткой

свой толстоспинный шерстяной пиджак и рассовал по

1

карманам всё необходимое: тёмные очки, квитанции за

газ и свет, кошелёк с одним отделением и стеклянный

пузырёк с таблетками. Потом, крепко держась за пери-

ла, спустился по лестнице, бережно прижимая к себе

шахматную доску в холщовой сумке.

Старые костяные фигурки со стуком перекатывались

в деревянном чемоданчике, поторапливали. Он снова

вспомнил, что у белого коня отломано ухо, а у чёрного

ферзя глубокая царапина на спине, и отругал себя за

невнимание к своим верным солдатам.

В сонной дымке летнего утра он зашагал по мокрому

после поливальной машины тротуару.

В мелких лужицах дрейфовали эскадры тополиного

пуха. Из окон невысоких домов высовывались половин-

чатые фигуры, зевали и трясли вязаными половиками.

Среди ржавых крыш блестела мансарда из кровельного

железа, и по ней на полусогнутых лапах съезжали воро-

ны, потом поднимались вразвалочку на конёк и снова

съезжали вниз.

Он выбрал теневую сторону и пошёл вдоль белока-

менной галереи старинных торговых рядов.

Уличные продавцы расставляли ящики с надтресну-

той от спелости вишней и бутыли с молоком, надписан-

ные загадочно: «Кор», «Коз» и «Овеч». Старик в поло-

сатом свитере дремал над банками с липовым мёдом.

И казалось, не мёд это вовсе, а солнечный свет, со-

бранный на лугу у самого леса. Бородатый парень

раскладывал леденцы на палочках, и их малиновые бочка

тоже вбирали в себя солнце и словно становились от

этого ещё слаще.

Продавцы усмехались, глядя на нескладного подрос-

тка в допотопном пиджаке. А он сутулился под их взгля-

2

дами и тренировал силу воли: сначала дела, потом вой-

на. Оплатить скучные коммунальные, купить хлеба и с

чистой совестью отправиться в сквер, где за фанерны-

ми столами сидят, склонив головы над шахматными

досками, его враги.

«Ооо! Наш Наполеон пришёл!» — воскликнет Палыч

и протянет слабую после инсульта руку, а потом будет

стоять рядом и на каждый ход Наполеона приговари-

вать: «Стратег, большой стратег!»

Входя в здание почты, Наполеон вдруг почувствовал

землистый, лесной запах дождя. Он с усилием, будто

по колено в густом клейстере, сделал шаг.

Людей вокруг было мало, и все они стояли к нему

затылками, а лица приёмщиц почему-то были похожи

на сургучные печати.

Левая рука онемела, Наполеон запрокинул голову и

упал навзничь прямо на стальную решётку, что всегда

охотится на каблучки женских туфель.

Зашумела приливная волна голосов, кто-то подбежал

и начал теребить его, словно выброшенного на берег

тюленёнка.

...Врач «Скорой помощи», усталая сухопарая женщи-

на, измерила Наполеону давление, пробежала взглядом

по метке, пришитой на внутреннем кармане его пиджа-

ка, и зачем-то переспросила:

— Эпилептик?

Наполеон не ответил.

Сочувствующие и зеваки заволновались: «Эпилепсия

у пацана», «Ох ты ж божечки, молоденький какой!», «У

моего дядьки двоюродного тоже такое было. Или нет,

белая горячка у него была, ага», «А разве у них не дол-

3

жна пена изо рта?», «Это же вам не бешенство!», «А

что? Я в фильме видел...», «Где его родители? Как можно

такого ребёнка одного отпускать?»

Когда «Скорая» подъехала к Ваниному дому, врач об-

ратилась к водителю:

— Костик, проводи мальчика до квартиры.

Ваня посмотрел на Костика, молодого плечистого

парня, и тихо сказал:

— Не надо, я сам.

— Стесняется, — объяснил водитель врачу и завёл

мотор.

Возле подъезда разгружали фургончик с вещами

новых жильцов. Пока Ваня поднимался по лестнице,

его обгоняли сердитые грузчики с лимонным деревом в

кадке, с расписной ширмой, с гигантским веером из

перьев павлина, с мутным зеркалом в резной раме и

гипсовым бюстом Сократа.

Наполеон считал про себя: «Третий этаж, тридцать

третий этаж, триста тридцать третий...» Лестничные

ступеньки проваливались под ногами, словно он шагал

по фортепьянным клавишам.

Ваня заглянул в пролёт: а вдруг их старинный доход-

ный дом и правда вытянулся в высоту, набрав триста

лишних этажей? Внизу стояла врач «Скорой помощи» и,

задрав голову, наблюдала, как Ванин рукав скользит по

перилам.

На четвёртом этаже в четырнадцатой квартире были

распахнуты высокие двухстворчатые двери. У порога

топтался грузчик со статуэткой крылатой Ники в руках

и подзывал сиплым шёпотом:

— Ефииимыыыч... Ефимыч, подь сюда!

Невидимый Ефимыч откликнулся:

4

— Тебе сказали трумо ташшить!

— Ефимыч, у этой бабы голова была?

— Откудава я знаю? Трумо ташши!

— Ефимыч, так поискать, может? Хозяйка ж лютовать

будет.

Из темноты коридора вынырнула тонкая рука и вых-

ватила у грузчика статуэтку.

— Если вы найдёте её голову, вам дадут Нобелевс-

кую премию! — отчётливо и громко произнёс красивый

женский голос.

Ответственный за трюмо пожал плечами:

— Да на кой мне та премия? Лучше б выходной дали,

а то набарахлитесь, а нам таскай!

В сумрачных глубинах квартиры разбилось что-то

стеклянное.

Красивый женский голос продекламировал:

— «Не для того ли я сюда приехал? Да разве слух мой

к шуму не привык? Да разве не слыхал я львов рычанье?

Не слышал, как бушующее море бесилось, словно разъя-

рённый вепрь?» О, варвары! Несите веник!

Наполеон поднялся на следующий этаж и на цыпоч-

ках вошёл в квартиру. Стрекотание печатной машинки в

бабушкиной комнате стихло.

— Ваня, ты вернулся? — крикнула бабушка.

— Нет.

— А гастроном открыт?

— Закрыт. Всё закрыто.

В дверном проёме появился высокий тёмный силуэт.

— Иван, в чём дело? Что произошло? — Бабушка

шагнула к Наполеону, мягко развернула его к себе. —

Приступ? — спросила она.

Он грубо вырвался из её рук, вбежал в свою комнату

и запер дверь.

5

Бабушка негромко, но строго постучала.

— Иван, это несерьёзно. Пожалуйста, открой!

Наполеон свернулся клубочком поперёк тахты и крик-

нул себе за пазуху:

— Отстаньте от меня все!

Крик получился ватным.

Знакомая головная боль выпустила свои когти и отыс-

кивала слабое место, которое она будет терзать до

вечера, не отзываясь ни на одно болеутоляющее.

Наполеон обхватил голову руками, стараясь не слу-

шать, как внутри коробки с шахматами гневно фыркают

распрягаемые кони, как пехотинцы вновь зажигают би-

вачные костры и, беззлобно переругиваясь, достают

кисеты, как с флангов катят холодные пушки и в штаб-

ной палатке хохочут офицеры.

Бабушка постучала снова.

— Ванька, открой дверь! Не войду, обещаю.

Наполеон потянулся, отодвинул щеколду, и в комнату

тут же вошла бабушка.

— Обещала ведь, — прошептал он.

— Ложь во спасение, — сухо ответила бабушка. Вы-

сокого роста, с неизменно прямой спиной, с гладко уб-

ранными волосами, одетая во всегдашнюю чёрную водо-

лазку и мужские брюки, она походила на стрелку метро-

нома. Движения её были чёткими и всегда по делу.

Она бесстрастно проверила у Вани пульс, щекотно

ероша ему волосы, ощупала голову и приложила тяжё-

лую ладонь к его лбу.

Когда Ваня смотрел на её руки с сильными пальца-

ми хирурга, с шершавой, огрубелой от едкого мыла

кожей, неловко было произносить уютное слово «ба-

бушка». А вот Елизавета Львовна — в самый раз.

6

— Ты принимал сегодня лекарства?

— Меня от них тошнит.

Бабушка отняла руку от Ванькиного лба.

— Точнее, пожалуйста. Просто надоело или присут-

ствует тошнота?

Ваньке захотелось, чтобы она снова погладила его по

голове.

— И то и то, — ответил он.

Бабушка укрыла Ваню пледом и подоткнула края.

— Обсудим это позже. А сейчас отдыхай.

Она вышла из комнаты, притворив дверь. И Ванька

подумал о том, что его привычно рассыпающийся после

приступов мир боится рассыпаться в присутствии ба-

бушки, военного врача Елизаветы Львовны Соловейчик.

На кухне коротко свистнул чайник.

Бабушка придвинула к тахте венский стул и постави-

ла на него кружку с медовым ромашковым чаем. Потом

слегка коснулась Ваниной щеки.

— Ничего, Лучников, прорвёмся, — сказала она тем

же суровым тоном.

Но Ванька уже знал, что слова эти означали у бабуш-

ки высшую степень сочувствия и ласки. А большего ему

было и не нужно.

Мать обычно кричала: «Сыночек мой!», яростно при-

жимала его к себе, целовала лицо, голову, руки. Ванька

не помнил своих приступов, но, глядя на мать, понимал,

что произошло что-то страшное. Потом она закрывалась

в ванной и сквозь шум льющейся воды было слышно,

как она плачет, всхлипывая: «Господи, Господи...»

Год назад Наполеон впервые сидел в этой комнате

уже не как гость, а как переселенец. Через общую с кух-

ней стену были слышны голоса его матери и бабушки.

7

— Аля, у него нет жизни, кроме его болезни! Довольно

таскать его по шарлатанам и шаммбалам! Оставь маль-

чишку в покое. Ему не экзорцисты твои нужны, а режим,

лекарства и покой.

— Мой сын не больной! Он особенный!

Бабушка хлопнула ладонью по столу.

— Такое легкомыслие преступно! Есть клиническая

картина, диагноз. Это болезнь, а не особенность. Нам

крупно — слышишь ли ты меня? — крупно повезло, что

диагноз поставлен так рано. Приступы можно купиро-

вать. Добиться продолжительной ремиссии.

Аля рассмеялась с издёвкой.

— О, да, конечно! С тобой у него будет жизнь.

Она курила в открытую форточку и сыпала на себя

пепел.

— Ты же душишь всех, мама, душишь! Сама живёшь,

как в железном корсете! Что он будет здесь видеть?

Таблетки и твои команды? Это что, жизнь? У тебя вон

даже в окне монастырь!

Обе женщины посмотрели в окно.

Белые стены и башни монастыря за рекой теплели,

оживали от акварельного, розового света. Стрижи на-

стригали предвечернее небо на синие и золотые лоску-

ты, и те медленно опускались за горизонт.

— Я устала, мама... Я так безумно устала. Всё время

страх, страх. Ничего, кроме страха.

Елизавета Львовна поднялась со стула. Высокая и

прямая, она склонилась над маленькой белокурой жен-

щиной с растёкшейся под глазами тушью.

— Страх, говоришь? Уж не за себя ли саму, дорогая

моя? За потерянные, как вы там говорите, годы. А

Ваньке, думаешь, не страшно? Да ему вдвойне прихо-

дится бояться. И за себя, и за тебя.

8

— Хватит, мама! Ты не у себя в госпитале! И здесь

не война!

— Ошибаешься. С болезнью нужно воевать, а не за

ушком у неё почёсывать.

Елизавета Львовна положила руку на плечо дочери.

Голос её смягчился.

— Как ты не поймёшь, Аля? Ваньке не особенным хо-

чется быть, а обычным! И для этого его нужно вылечить.

Аля со злостью мазнула себя по мокрой щеке.

— А я что, интересно, делаю все эти годы?

— Не знаю, Аля, не знаю. Да только проку от этого

чуть.

Аля щелчком отправила окурок в форточку и сказала:

— От твоего режима даже отец сбежал. А Ванька

ещё ребёнок.

Елизавета Львовна не ответила. Она отвернулась к

раковине и начала мыть чистую тарелку.

Аля знала, что у матери на шее, скрытый воротом

водолазки, длится к лопатке рваный шрам от подлой,

смертоносной шрапнели. В детстве, в редкие минуты,

когда мать была рядом, Аля гладила пальчиком этот

шрам и спрашивала:

— Тебе больно, мама?

— Нет, дочка, уже не больно.

...Ваня проснулся от странного шума. Какое-то время

он лежал с закрытыми глазами. Потом медленно осмот-

рел комнату, будто соединяя точки пунктира. Окна были

плотно зашторены, отчего пунктир сбивался и все пред-

меты казались незнакомыми.

Откуда-то снизу слышались глухие удары о стену и

крики:

9

— Таш-ши! Влево таш-ши! В другое лево, безбаш-

ля ты!

Потом снова что-то тяжело громыхнуло, и всё за-

тихло.

Мучительно хотелось спать. Но сон этот был тягост-

ным, противно сдавливал сердце, и оно расплющива-

лось на всю грудную клетку.

Стены всё ещё неузнанной комнаты начали понемно-

гу сдвигаться. Ванька не видел, но знал, что навесной

балкон с ажурной решёткой поднялся, словно откидной

мост, и вот сейчас замурует окно и балконную дверь.

Доктор говорил, что этот страх «иррациональный».

Какое хорошее, хрусткое слово. Разгрызть бы его,

как тыквенную семечку, раздробить зубами. Вместе с

самим страхом. Вместе со сжимающимися стенами.

Вместе с чувством, что расплющенное сердце ударит

сейчас в последний раз.

— Бабушка! Бабушка! — позвал он детским, плачу-

щим голосом.

Елизавета Львовна вошла так быстро, будто стояла

за дверью.

Она чуть раздвинула шторы, и мягкий, припылённый

свет упал на безрыбный аквариум с булькающим водо-

лазом внутри, забрался под абажур торшера, прошёл-

ся по пёстрым книжным корешкам на полке и растёкся

по соломенно-жёлтому плетёному креслу.

— Как голова?

— Лучше, — ответил Ваня, хотя боль всё катила и

катила свои железные составы сквозь тоннель, про-

сверленный у него в виске.

— Ванька, хочешь, я тебя насмешу?

Он моргнул.

10

Бабушка убрала кружку с остывшим чаем и присела

на стул.

— Это наши новые соседи шумели. Грузчики так

внесли им шкаф, что тот застрял в дверях. Как влитой.

Но эти остряки нашли выход: сняли у него заднюю стен-

ку. Когда я спускалась, из квартиры через шкаф вышла

девушка. Поздоровалась.

Ванька выглянул из-под пледа одним глазом.

— Какая девушка?

Бабушка усмехнулась.

— Такая же, как ты. Растрёпанная, сутулится, ноги

длинные, руки длинные. На локте приличная ссадина.

— Ноги длинные это хорошо, — пробормотал Ваня.

Елизавета Львовна улыбнулась и покачала головой:

— Повеса.

...По лестничной площадке плыл золотистый свет. На

широком подоконнике стрельчатого окна стояли в кон-

сервных банках кактусы-подкидыши. Паук деловито

чинил паутину, натянутую между колючек.

Со двора доносились звуки музыки и гулкие шлепки

мяча. На чердаке ворковали растяпы-горлицы: «Гху-хуху,

гху-хуху».

Ваня не понял, о чём его спросила девчонка из шка-

фа. Он не ответил и устало привалился к стене.

— А вы — наши соседи! — сообщила девчонка.

Разговаривать Наполеон не хотел. Ему нравилось

сидеть здесь одному, на прохладной каменной лестни-

це со стёртыми от времени ступенями, следить за тем,

как движутся по стенам острые тени. Здесь, между

тишиной квартиры и суетой улицы, коридор разных

миров. И за каждой из дверей — чья-то вселенная.

11

Но девчонка уходить не собиралась. Она облоко-

тилась на кованые перила и весело барабанила

пальцами.

— Это вы наши соседи, — хмуро сказал Наполеон.

— А вы что, хозяева дома, что ли? — охотно подхва-

тила девчонка.

— Нет. Хозяев дома расстреляли.

Девчонка удивлённо присвистнула:

— Да ладно! Давно?

— После революции.

— Ааа, — протянула девчонка. — Давно.

— А надо, чтоб вчера?

Девчонка смутилась.

— Да нет, почему? Вообще не надо никого расстре-

ливать. Это я просто.

Она вытащила из кармана две маленькие бугристые

лепёшки.

— Пряник хочешь? Вроде шоколадный. Мать у меня

сегодня в кондитера играет... Только он жёсткий, кош-

мар. Но я щелкунчик, мне можно.

Она оскалилась, показывая брекеты на крупных бе-

лых зубах.

— Зубы — чистый изумруд!

Девчонка присела ступенькой ниже, вытянула ноги и

вздохнула. От неё пахло мятой и чем-то простым, цве-

точным.

— Имя у тебя есть, сосед?

— Есть.

— Везёт... И какое?

— Иван.

— Эт хорошо, — отозвалась девчонка. — А я, допус-

тим, Аомори.

12

Ваня промолчал.

— Ну спроси, что за имя-то такое?

— Что за имя-то такое? — послушно повторил Ванька.

— Ой, и не спрашивай! — Девчонка рассмеялась

пряничным ртом. — Ну это, допустим, когда человек

едет первый раз на море. На поезде. И в окно смотрит.

И вот за горой что-то синее заблестело. А он такой: «А!

О! Мори!»

Наполеон хмыкнул.

— Море на «е» оканчивается.

Девчонка сунула надкушенный пряник обратно в кар-

ман.

— Не понимаешь ты ничего! Море вообще не окан-

чивается. Оно бесконечное!

ГЛАВА 2

Август млел от нежного ягодного тепла. Город стал

пустым и прозрачным. Стены белых домов, казалось,

светились насквозь, как сухое крылышко кленового

семечка.

Как всегда в такие тихие дни, Наполеон воевал в

Липовом сквере.

Девчонка шла по аллее, переступая через трещины

на асфальте. В руках она держала облезлую ракетку

для пинг-понга и подбрасывала на ней пластиковый

мячик, привязанный за шнурок к короткой рукоятке.

Заметив Наполеона, она свистнула и помахала ему.

Ванька смутился и коряво махнул в ответ.

Старики-шахматисты расступились, пропуская девчон-

ку к столу.

Наполеон сражался с самым медлительным игроком

Липового севера по прозвищу Метеор.

13

Аомори покосилась на дремлющего Метеора и проде-

монстрировала Ваньке свою ракетку с привязанным

шариком.

— Скажи, идиотская штука? На блошке у вас купи-

ла. — Потом опять взглянула на Метеора, будто опа-

саясь раскрыть важный секрет. — Там ещё были хру-

стальные висюльки от люстры, чёрное свадебное

платье и воск для усов, в такой железной баночке. Но

у меня уже денег не было.

Метеор открыл глаза, передвинул свою ладью на h-4,

и её тотчас съел чёрный слон Наполеона. Метеор про-

водил печальным взглядом павшую в бою ладью и сно-

ва задремал, размышляя над реваншем.

Девчонка полюбовалась всеядным слоном и радост-

но сказала: «Хе!»

— Играешь? — спросил у неё Наполеон.

— Неа. Смотрю только.

— И что видишь?

Девчонка отступила назад, как художник перед моль-

бертом.

— Клетки вижу, лошадь вижу...

— Коня, — поправил Ваня.

— ...короля с королевой.

— С ферзём.

Девчонка несмело потянулась к шахматным часам.

— Можно нажать?

— Ход сделай и нажимай.

Девчонка отдёрнула руку.

— А куда можно пойти?

— А куда бы ты хотела?

— Ну допустим-м-м...

Она поставила свой острый локоть на край хлипкого

14

столика и подперла ладонью подбородок. С листьев

старой липы на лицо девчонке падали крупные солнеч-

ные веснушки. Девчонка почесала нос, словно от ще-

котки.

Кругленький старик в панаме деликатно подсказал:

— Вы, барышня, пешкой сначала, пешкой. — И мизин-

цем прочертил в воздухе траекторию пешечной атаки.

Девчонка осторожно передвинула пешку, и та утк-

нулась в бок белому коню. Метеор, не открывая глаз,

хмыкнул. Но возражать против внеочередного хода не

стал.

Девчонка растерянно посмотрела на Наполеона и

спросила:

— Так правильно?

— Нормально, — сурово ответил Ванька.

Старики-шахматисты лукаво переглядывались. Грос-

смейстер в панамке почтительно обратился к девчонке:

— Как вас позволите называть?

— Надин.

— Очень рад! — Старик приподнял панаму. — Инно-

кентий Петрович.

Все шахматисты по очереди представились и осто-

рожно пожали узкую ладошку. Наполеон рассердился,

сам не зная от чего.

— Ну, всё, — проворчал он. — Иди давай. Нам доиг-

рать надо.

Девчонка подхватила свою ракетку и раскланялась с

шахматистами.

— Я тебя на лавке подожду. Ок?

Наполеон дёрнул плечом, показывая, что ему совер-

шенно безразлично, где его будет ждать девчонка с

новым именем и старой ракеткой для пинг-понга.

15

Надин, севшая было на ближайшую лавочку, вдруг

вскочила, подбежала к фанерному столу и с восторгом

шлёпнула по кнопке шахматных часов.

— Не лупи так. Не домино, — обругал её Наполеон.

Девчонка улыбнулась и спросила:

— Мороженого взять?

Наполеон отмахнулся:

— Иди уже!

Партия не складывалась. Ванька склонился над по-

лем битвы, но время от времени поглядывал в сторону

лавочки, где его странная соседка пыталась жонглиро-

вать двумя порциями мороженого в вафельных рожках.

Он потерял коня и двух слонов, в обороне образова-

лась позорная брешь, и Метеор бросил туда свою пе-

хоту. Чёрный король был взят в осаду и под пиками

пешек выбросил белый флаг.

Очень недовольный собой Ванька поднялся из-за

стола, пожал руку Метеору и подошёл к девчонке. Она

сидела, о чём-то крепко задумавшись.

Ваня сел на другом конце лавки. Девчонка заметила

его и спросила:

— Кто выиграл?

— Ничья.

— А, значит, мир. Эт хорошо.

Она протянула ему рожок с подтаявшем мороженым.

Оно было надкушено. Тогда она протянула другой. Но

и тот был надкушен тоже.

— Ой! — рассмеялась девчонка. — Извини, перепу-

тала. Не противно будет?

Ванька мотнул головой.

— Нормально.

Девчонка снова вытянула ноги и грызла вафельный

16

рожок, щурясь от солнца. Ваня тоже попробовал вытя-

нуть ноги и принять независимый вид, но сесть так же

свободно, с ленцой, у него не получилось. Он спрятал

ноги под лавку и нахохлился. Чтобы не выглядеть глу-

по, есть мороженое он не стал и незаметно выбросил

его в траву.

— Ты ж вроде была «А! О! Море!»? — спросил он

девчонку и вытер липкие пальцы о штанину.

— Так это когда было! — ответила девчонка. — Сей-

час я Надин.

— И что это значит?

— Ничего не значит. Просто имя.

Ванька, не поворачивая головы, скосил на девчонку

глаза. Рыжий свет опушил её волосы, и было видно, как

прядку на виске приподнимает забавно оттопыренная

верхушка уха. Девчонка повернулась к Ваньке. Теперь,

с этими пушистыми кисточками на ушах, она была по-

хожа на белку. Белка прижала лапкой ухо и сказала

человеческим голосом:

— Смеёшься, да?

Ванька сделал серьёзное лицо и немного придви-

нулся к девчонке. Она доела рожок и прижала рукой

второе ухо.

— Всё равно пластику себе сделаю. Мать говорит, в

этом мой шарм. Да, для цирка самый раз... Сделаю и

хоть поживу нормально.

— С новыми ушами?

— Тебе не понять. У тебя вон уши как уши. Мо-

жешь жить как человек. — Девчонка посмотрела на

Ванькино ухо, будто занесла его в свой каталог, в

папку «Уши средние».

Они помолчали.

17

Мимо проехал мальчишка на облупленном скейтбор-

де. Мальчишка с таким старанием отталкивался ногой,

словно помогал вращению Земли.

Надин внимательно оглядела Наполеона.

— Всё время в этом пиджаке. Не жарко тебе?

— «Всё время»... Ты меня второй раз видишь, — от-

ветил Ванька и отодвинулся.

— Да я тебя десять раз уже видела! С балкона и в

магазине ещё. Ты на кассу стоять не стал, корзинку

бросил и ушёл.

— А чего не подошла? — Ваня снова чуть придвинул-

ся к девчонке.

— Повода не было, — сказала Надин.

— А сейчас есть?

— Сейчас есть. — Девчонка пощупала ткань его

пиджака. — Колючий какой. Винтаж?

— Это прадеда моего, — неохотно отозвался Ванька

и скрестил руки на груди, будто бы девчонка могла

разглядеть сквозь толстое сукно пришитую изнутри метку.

— Ничего так, — одобрила Надин. — Ты во вторую

ходишь? На Мещерской?

Наполеон кивнул.

Девчонка пригладила волосы на висках.

— А меня в третью запихнули. Рядом с цирком. Тос-

ка. — И добавила: — Я из Москвы, вообще-то.

— Поздравляю, — ответил Ванька и, чтобы не раз-

вивать тему, нагнулся и начал перешнуровывать крос-

совку.

Он не хотел говорить девчонке, что и его, как багаж,

перевезли сюда из Москвы. Ведь придётся рассказы-

вать о том, где жил, куда ходил, с кем дружил, чем за-

нимался. А рассказывать было не о чем. Москва Напо-

18

леона была крошечной. Почти вся она помещалась в их

тихом переулке, длилась до бульвара и врезалась в

глухие стены новостроек. Ванькин город был наземным.

В подземке он однажды потерял сознание и едва не

упал на рельсы. После этого мать спускаться в метро

ему не разрешала.

Их Москва всегда была с приставкой «слишком».

Слишком людно, слишком громко, слишком ярко, слиш-

ком душно. Мать боялась, что это «слишком» могло

ухватиться за что-то в Ванькиной голове и снова выз-

вать приступ. Хотя она никогда не спрашивала, как

глубоко он спускался в своём собственном, внутрен-

нем городе. Не спрашивала, есть ли в этом скрытом

ото всех городе свет, хватает ли там чистого воздуха,

зелёных деревьев, уютно ли там живётся, гуляется,

думается...

Девчонка, казалось, угадала его настроение и пред-

ложила:

— Может, ещё по одному? Мелочь есть? Мне на ваксу

для усов надо оставить.

Размешивая палочкой пломбир в размокших бумаж-

ных стаканчиках, они дошли до конца сквера, свернули

на широкий Глинный проспект и на голубиной площади-

пятачке снова уселись на лавочку.

Девчонка о чём-то болтала, заставляла Наполеона

отбивать шариком по ракетке, хохотала, называла его

«Великий мастер Понг», показывала на прохожих, при-

думывала им нелепые имена и говорила за них разны-

ми голосами.

Ванька пожимал плечами и сдержанно улыбался. Он

смотрел на девчонку. На то, как она смеётся, отчего на

её правой щеке появляются сразу две ямочки. На то, как

19

она поднимает голову вслед за взлетевшим увальнем-

голубем и на её шее двигается красный шнурок, уходя-

щий в вырез мешковатой белой футболки. На то, как она

снимает со своих пальцев колечки, кладёт их в карман,

потом снова достаёт и надевает.

С высокой звонницы монастыря важно прогудел ко-

локол. К его гордому басу присоединились тонкоголо-

сые колокольца. Их многозвучная песня рассыпалась,

опустилась почти до самой земли и, как стая ласточек,

взлетела в небо. Колокольный звон перекликался с

чем-то неслышным, тайным, и это тайное тоже обре-

тало голос.

Девчонка слушала, прикрыв глаза, и слегка покачи-

вала головой.

Песня колоколов смолкла, но в воздухе ещё долго

кружилась серебряная пыльца.

— Здорово! — сказала девчонка.

— У вас что в Москве, не звонят? — спросил её

Ванька.

— Да там их как-то не слышно, — ответила девчонка,

нанизала свои колечки и встала с лавки. — Пойдём, а?

Ужасно есть хочется.

Небо было ещё светлым, но вокруг площади уже

ожили жёлтые фонари, разгораясь медленно, будто

просыпаясь. Подъехал человек на скрипучем велоси-

педе, вынул из сумки афишу концерта и налепил на

забор. Лохматый дирижёр во фраке недовольно смор-

щился от клея.

По дороге домой Надин молчала. И только на своём

четвёртом этаже, открыв дверцу злополучного шкафа,

она помедлила и сказала:

— В шахматы меня научишь?

20

Наполеону вдруг стало жарко. Он посмотрел себе под

ноги и ответил:

— Попробую.

Двери закрылись. Он услышал, как девчонка крикнула:

— Мам, ты ела? Я же тебе на плите всё оставила!

Ванька ещё немного постоял на лестничной клетке,

прислушиваясь к звукам из странной четырнадцатой

квартиры. Он улыбался. Ведь даже если эта девчонка

никогда к нему больше не подойдёт, можно будет рас-

храбриться и, встретив её, бросить небрежно: «Ты вроде

в шахматы хотела научиться. Передумала?»

Но ни через неделю, ни через две девчонка не появи-

лась. Шкаф исчез, и двери квартиры номер четырнад-

цать стали такими же, как и все остальные на площад-

ке. Спускаясь во двор, Ваня пару раз подносил палец

к их звонку, но нажать не решался. Не хотел навязы-

ваться, да и не верилось, что девчонка о нём помнит.


...В город прокралась осень. Раньше всех по утрам

теперь просыпались холодные туманы и плыли в полу-

дрёме, скрывали дома, реку и купола храмов. Деревья

тревожно шумели от северного ветра, и в городском

парке остановили колесо обозрения.

Старики-шахматисты из Липового сквера сменили

летние панамы на фетровые шляпы. И только Метеор

не сдавался и продолжал носить сандалии и мятую

соломенную трилби с узкими, чуть обвислыми полями.

Ещё он замечал, что во время партии Наполеон часто

отрывает взгляд от шахматной доски и всматривается в

пустую аллею, будто ждёт кого-то.

Дома и в школе всё было по-прежнему. Елизавета

Львовна всё так же печатала на машинке свои статьи и

21

переводы, заходила к Ваньке в комнату и читала вслух

какой-нибудь абзац, полный таинственных медицинских

терминов и холодных формулировок.

По выходным иногда приходили гости, старые друзья

Елизаветы Львовны по медицинской академии. Добро-

душные и шумные пожилые врачи раздвигали в гости-

ной большой стол, что-то резали и чистили на кухне,

называли друг друга «Гришка», «Лёлик» и «Светило», а

Ваньку — «Иваном Дмитричем».

Бабушка в белой накрахмаленной мужской сорочке

казалась непривычно весёлой и молодой. О режиме

она в такие вечера Ваньке не напоминала. И он допоз-

дна сидел в глубоком кресле, слушал разговоры гостей

и весомо отвечал на их шуточные вопросы.

Около полуночи со стола убирали тарелки, ставили

чайные чашки и чайник, и Светило говорил:

— Лёлик, сбацай нашу, босяцкую! Со смыком.

Грузный профессор Наумов надевал потрёпанную

кепку, по-пацански надвигал её на глаза и пел под ги-

тару с блатным надрывом:

Лизавета, Лизавета, а вся душа моя раздета,

Ни улыбки, ни привета не услышу от тебя!

Лизавета, Лизавета, я не дышу и жду ответа,

И со скоростью корвета уплывает жизнь моя!

С последним аккордом он ловко переворачивал гита-

ру и ладонями отбивал на деке ритм, притопывая ногой

в тапке. Потом срывал со своей лысой головы кепку и

целовал смеющейся Ванькиной бабушке руку.

Ваня уже изучил всю их концертную программу, поэто-

му просил: «Алексей Николаич, а спойте вот ту...» И Лёлик

22

сразу становился серьёзным, настраивал гитару на дру-

гой лад и начинал петь — негромко, чеканя каждое слово.

...Если мяса с ножа

Ты не ел ни куска,

Если руки сложа

Наблюдал свысока,

А в борьбу не вступил

С подлецом, с палачом —

Значит, в жизни ты был

Ни пpи чём, ни пpи чём!

Ванька знал строчки этой яростной и взрослой песни

наизусть. И всякий раз ему казалось, что обращаются

они к нему, Ивану Лучникову, ничем не примечательно-

му человеку пятнадцати лет. И верилось, что жизнь его

всё же когда-нибудь начнётся и, как в песне, он тоже

будет прорубать свой путь отцовским мечом. Хотя не

было у его отца никакого меча. Да и самого отца не

было тоже.

...Гости разошлись, но Ванька так и не уснул. Он

соорудил себе бутерброд и закрылся в своей в комна-

те, не зажигая лампу.

Бессонные ночи были для Ваньки роскошеством. Они,

как и уйма других, таких важных для угрюмости и бунта

вещей, могли вызвать приступ. Но как же это было

скучно — жить тише самых тихих вод!

Как, спрашивается, тосковать по девчонке, вести с

ней воображаемые диалоги, мечтать о ней и при этом,

ложиться спать в десять ноль-ноль или вот жевать ду-

рацкую булку с дурацким сыром?

23

Ванька отодвинул блюдце с бутербродом.

За окном кто-то невидимый растушевал мягкой кис-

тью ночь. Чёрное становилось серым, а серое — пер-

ламутровым. Покатился первый трамвай. Вышел двор-

ник с большими наушниками на голове и начал подме-

тать дорожку. По движениям его метлы можно было

догадаться: дворник слушает что-то лирическое.

Ванька размышлял и постукивал чайной ложкой по

чугунной батарее.

Неожиданно из батареи постучали в ответ.

Ванька замер с ложкой в руке. Потом аккуратно стук-

нул один раз. Снизу стукнули два. Тогда он отстучал три

раза. Никто не отозвался. Ванька сел на пол и прижал-

ся ухом к холодным складкам батареи. И тут же разда-

лось целое соло на ударных. Предрассветный драмер

из четырнадцатой квартиры подавал знак.

Ванька радостно и глупо заулыбался.

Он бесшумно вышел в коридор, сунул ноги в крос-

совки, выскочил на лестничную площадку и, перепры-

гивая через ступеньки, сбежал вниз, на четвёртый этаж.

Девчонка уже стояла в дверях и зевала. С её фли-

совой пижамы свешивал уши розовый зайчик-апплика-

ция. Девчонка прикрыла зайца ладонью:

— Это не моё! Я эту пижаму первый раз вижу!

Ванька молчал.

— Холодина какая, — поёжилась девчонка. — Во

двор выйдем?

Лирический дворник уже собрал сухие листья в кучу

и теперь набивал ими мешок, словно матрац для зим-

ней спячки.

Ванька стянул с себя свитер и молча протянул его

девчонке.

24

— Галантный век? — спросила она. — Уважаю. — И

обмотала свитером шею как шарфом.

Из тумана трусцой выбежал человек в спортивной

шапочке с помпоном. Рядом неохотно ковылял коротко-

ногий терьер с седой бородкой. Терьер думал о своей

собачьей жизни и спрятанной от хозяина косточке.

Девчонка крутанула дворовую карусель для малышей,

вскочила на неё и села в крошечное кресло.

— Ты же меня в шахматы обещал научить. — И тут

же добавила: — А мы с матерью на гастроли ездили. В

смысле, она ездила, а я с ней. Её одну отпускать вооб-

ще никуда нельзя. Всё теряет, всё забывает... Крутни, а?

Ванька добросовестно крутанул карусельку и обхва-

тил себя руками, стараясь не дрожать от холода. Дев-

чонка вернулась на землю, размотала свитер и бросила

его Ваньке.

— Слушай, а приходи к нам чай пить. Я шикарно го-

товлю кипячёную воду. Коней и слонов своих тоже при-

води. Придёшь?

Ванька не слушал её, он смотрел на карусель, кото-

рая почему-то вертелась всё быстрее и быстрее. Он

попытался вспомнить знакомые слова песни. Но они

рассыпались комком жжёной бумаги. Взметнулось толь-

ко «С ножа, с ножа», и Ванька потерял сознание.

ГЛАВА 3

Ночью пришли дожди. Небо стало рыхлым, сырым.

Взъерошенные вороны прятались под козырьками крыш

и жаловались друг другу на ломоту в костях. Дворники

в дождевиках обшивали досками статуи в скверах. На

25

трамвайной остановке все говорили о близких замороз-

ках и простуде.

Чтобы не столкнуться с Надин на лестнице, Ванька

уходил в школу много раньше обычного. После бестол-

кового Дня учителя в классах горько пахло садовыми

астрами. А в школьной столовой кто-то поставил на

столы гроздья калины в гранёных стаканах. Кислые

сморщенные ягоды были тут же объедены второклаш-

ками, и веточки стояли тонкие и беспомощные.

Ванька каждый вечер сидел один в своей комнате,

слушал музыку и рассеянно листал учебники. Снизу

иногда тихо стучали по батарее. Но Ванька не отвечал.

В субботу откосный ливень сменился нудной моро-

сью. Ванька взял шахматную доску, зонт и вышел в

Липовый сквер.

За разбухшим от влаги фанерным столом сидел

Палыч в прорезиненном плаще и крошил хлеб водо-

стойким голубям.

Чёрная конница бросилась в бой по мокрому полю.

Увязая в грязи, пехота потащила тяжёлые орудия к

ферзевому флангу. Зябли пальцы, с зонта на доску

падали капли дождя. Наполеон был рядом с цитаделью

противника. Белые башни зияли провалами от точных

ударов. Кавалерия отступала.

Он не заметил, как Палыч смотрит на что-то поверх

его головы и улыбается. Под зонт заглянула девчонка,

прищурилась на доску, прищёлкнула языком, будто

поняла ход битвы.

Палыч притворно спохватился:

— У меня ж передача! Расселся я, старый осёл! Ты,

Иван, ходы запомни, завтра доиграем.

26

Девчонка села напротив хмурого Наполеона и глубо-

комысленно повертела в руках белого ферзя. Потом

вытащила из кармана плоскую круглую коробочку и

положила её перед Ваней.

— Подарок.

Ванька прочёл на истёртой крышке: «Мовемберъ и

сыновья. Прcвосходная фабра для усовъ и бакен-

бардъ», — и усмехнулся:

— Вот спасибо.

— Вырастишь, отрастишь усы. Пригодится.

— Я уже вырос. — Ваня попробовал открыть крышку,

но она не поддавалась

— Человек вообще-то до тридцати лет растёт. — Дев-

чонка высунула из-под зонта руку и потрогала дождь. —

А уши его до самой смерти.

Ваня согрел жестяную коробочку в ладонях и посмот-

рел на девчонку. Она опустила глаза и соскребала ногтем

налипший на столешницу лист.

Ваня понял, что вот сейчас она спросит его про об-

морок. И ему вдруг захотелось рассказать ей обо всём.

Только бы она его слушала. Только бы слушала... Гово-

рить и говорить, пока эта чёртова крышка не откроется.

Пока он сам не заглянет внутрь, не макнёт пальцем в

эту вязкую краску, чтобы понять, из чего она сделана.

Девчонка поглядела сквозь дырявый бурый листок и

спросила:

— У тебя же бабушка хирург? А можно у неё спро-

сить кое-что? Мне надо.

Словно дождавшись, когда они войдут в подъезд,

дождь припустил с новой силой. Из окна первого этажа

вырвалась на волю портьера и хлопала на ветру пару-

сом лодки в штормовом море.

27

В квартире пахло воском.

— Иван, не топчись там, пожалуйста! — крикнула

бабушка из своей комнаты. — Полы натёрты.

Девчонка по-цапельи поджала одну ногу и замерла

на коврике-островке.

— Ба, я не один! — громко ответил Ваня.

«Я не один». Он распробовал эту фразу на вкус. Он

была твёрдой и прочной. Она останется на поверхнос-

ти, даже когда остальной мир привычно соскользнёт в

темноту.

Елизавета Львовна не спеша вышла в прихожую и

взглянула так, словно девчонки в гостях у Вани были

делом обычным.

— Кажется, мы встречались? — спросила она строго.

Надин, забыв снять второй ботинок, теребила зас-

тёжки своего пальто.

— Встречались, ба, — ответил за неё Ваня. — Они

наши соседи. Со шкафом.

Бабушка взяла у девчонки пальто и надела его на

высокое вешало.

— Так куда же подевался ваш шкаф?

Надин улыбнулась и стащила с ноги ботинок вместе

с длинным полосатым носком.

— Разобрали и занесли. Я об этот антиквариат все

ноги себе сбила. Мама говорит, это потому, что я лас-

тоногая. И шкаф тут ни при чём.

Елизавета Львовна и Ваня посмотрели на ступни

девчонки в одном носке.

— Это ещё не ласты, — развеселился вдруг Ваня. —

Вот к нам сантехник приходил, так у него ноги реально

как у хоббита. Скажи, ба?

— Скажу, — без улыбки ответила бабушка и ушла на

28

кухню. А они так и стояли в тёмном коридоре, разгляды-

вая рисунок на обоях и блестящую дорожку разбитого,

но старательно навощённого паркета.

Девчонка вытянула из ботинка носок и надела его

пяткой вверх.

— Замёрзла? — спросил её Ваня.

— Допустим, — сказала Надин и шмыгнула носом.

— Чай будешь?

Девчонка подумала и пригладила прядки на висках.

— Можно.

Чашки с чаем и печенье в надорванном бумажном

пакете они унесли в Ванькину комнату и уселись на

полу, на половичок с индейским орнаментом.

Ливень за окнами нагнал водянистую серость. К окон-

ному стеклу прижалась было вырванная ветром тра-

винка, но её тут же смыло дождём. Пора было вклю-

чить лампу, но Ваня не решался. Не хотел создавать

уют и «обстановку».

Напившись чаю, девчонка обошла комнату, постуча-

ла по стенке аквариума: «А рыбки где?», «Подводник

сожрал», «Ежей морских надо было заводить».

Потом взяла с полки книгу, полистала и насмешливо

скривила губы:

— Комиксы, значит, читаешь?

— Это не комиксы. Это графические романы.

— А какая разница?

— Большая.

Надин вытащила другую книгу.

— Хорошо объясняешь, сразу всё понятно. Тебе в

школе работать надо.

Ваня хотел выхватить из рук девчонки свой любимый,

чёрно-белый комикс о дождевом человеке, но та ловко

29

увернулась и отскочила к окну. Взгромоздившись на

широкий подоконник, она снова открыла книгу и начала

читать округлым, выразительным голосом:

— «На землю обрушилась вся вода мира и превра-

тила его крыльцо в причал. — Надин взглянула в окно

и продолжала: — Дождь впился китовыми губами в

стены, слизнул „маркизы” с окон и разбил черепицу.—

Девчонка выдержала драматическую паузу. — Рейни

распахнул ставни навстречу страшной грозе, и молния

тотчас превратила его в едва заметный выдох пара».

Ваня прислонился к книжным полкам и слушал, как

близкий девичий голос произносит слова истории, кото-

рую он читал тысячу раз.

Нереальным казалось темнеющее небо и ломкий

силуэт на фоне дождливого окна. Здесь, в его комна-

те со старомодной мебелью, с булькающим водола-

зом, с колючим пледом поверх узкой тахты, явилось

чьё-то тепло, и голос, и чистый травянистый запах.

Быть может, нелюдимый Рейни теперь выживет во

время грозы?

— Хорошо бы тоже испариться куда-нибудь, — за-

думчиво произнесла девчонка и захлопнула книгу. —

Радиоспектакль окончен. Спасибо за внимание! Донаты

приветствуются.

Девчонка потянулась за печеньем, но Ваня перехва-

тил её руку.

— Рассказать тебе одну идиотскую вещь?

— Давай. Люблю идиотское. — Девчонка приняла

такой вид, словно прекрасно знала, что именно ска-

жет ей этот чудаковатый, но в общем-то симпатичный

парень.

— Тоже про одну книгу.

30

— А-а-а.. .— разочарованно потянула девчонка.

Сбиваясь и пропуская слова, он рассказал ей о том,

как однажды ночью, много лет назад, когда только

начались приступы, он услышал по радио рассказ о

чёрном монахе. О том, как этот самый монах, зыбкий

и неотчётливый, стал приходить к нему во сне. О том,

как начал расти и крепнуть страх сойти с ума, страх

не выбраться из этой неизвестно чем населённой тьмы

прежним.

Рассказал и о том, как недавно, на уроке литерату-

ры, когда скучающие ученики начали обсуждать этот

чеховский текст, он попросил разрешения выйти и про-

стоял в коридоре до самой перемены.

Ванька уже не мог разглядеть лица девчонки, но по

её напряжённому дыханию понимал, что она вниматель-

но его слушает.

Он замолчал, и Надин на ощупь включила лампу.

Мягкий свет сделал их лица совсем детскими. Надин

снова села на подоконник. В стекле отразился её стри-

женный перьями затылок.

— Между прочим, — сказала девчонка, — ты вообще

этого рассказа не понял. Этот главный герой, он там из

всех самый нормальный. Он от их бессмысленной жиз-

ни и свихнулся. Они же там его обрабатывали, типа, ты

сильно не думай, вредно это, ты давай сад нам помогай

окучивать... — Надин потянулась и приоткрыла окно. В

комнату влетели рассечённые сеткой холодные дожде-

вые капли. — Это был как бы побег. Дошло? Бежать

некуда было, вот он и...

— По-бег, — по слогам произнёс Ваня. Потом доба-

вил: — Бред. Разве сад — это бессмысленная жизнь?

Чем плохо — жить и деревья выращивать?

31

— А чем это хорошо? — насмешливо спросила дев-

чонка.

— Да всем... По-моему, он сам бессмысленный, и всё,

что он делает, никому не нужно. Строит из себя гения...

А монах его подзуживает.

— Ты правда можешь сойти с ума? — запросто,

болтая в воздухе ногами, спросила девчонка.

Ваня аккуратно поставил на место книгу и, не обора-

чиваясь, ответил:

— Точно не знаю. Всё возможно. Когда я отключаюсь,

мне кажется, у меня там в голове что-то перегорает. И

нужно заново вкручивать лампочку. Чтобы всё оконча-

тельно не накрылось.

— Ты поэтому всё время в шахматы играешь?

Такой проницательности от девчонки в полосатых

носках Ваня не ожидал. Он помедлил, нарисовал на

пыльной полке печальную рожицу, а потом сказал:

— Это моё войско. Не смейся... Оно бьётся за меня.

Если не буду играть, в голове вообще всё к чертям

перепутается.

— Не смеюсь, — без улыбки ответила Надин. —

Печеньку подай.

Ваня положил полупустую пачку с печеньем рядом с

ней. Теперь он стоял так близко, что мог рассмотреть

её короткие, выгоревшие на кончиках ресницы и кро-

шечную лунку над верхней губой, оставшуюся то ли от

пирсинга, то ли от кори. На шее билась жилка, и вместе

с ней подрагивал красный шнурок.

«Что она на нём носит? Крестик? Подвеску с рунами?

Ключ?»

Девчонка тоже разглядывала его. Отстранённо, по-

музейному.

32

— А ты, конечно, нашёл куда переехать. — Она со-

брала с подоконника крошки и положила их себе в

карман. — Здесь этих монахов... И, главное, все в

чёрном. Ни одного в полоску или, в «гусиную лапку».

Ваня хотел сказать, что будь его воля, он бросил бы

школу и уехал куда-нибудь на остров Врангеля или в

пустыню Гоби. Туда, где не придётся объяснять, что с

тобой, отчего это и что ты чувствуешь, валяясь в обмо-

роке.

Но у Надин в кармане коротко крякнула утка. Она

вытащила телефон и недовольно поджала губы:

— Да, мам... Да сейчас приду, не паникуй... В кладов-

ке посмотри, в серой коробке. Сколько можно повторять?

Где написано «болванки». Там все твои шляпы дурац-

кие лежат. Всё. Я скоро.

Надин нахмурила брови.

— Офелию ей дали, во втором составе. А она уже

заранее помешалась. Я ей, главное, говорю: «Мам, чего

ты паникуешь? На сцену выйдешь, только если ваша

главная Офелия ногу сломает или утопится». Она мне:

«В Москве я пять лет четвёртым грибом в третьем

составе. А здесь сразу Гамлет!..» Ладно, пойду я. Мне

с ней ещё роль повторять.

Ваня заслонил дверной проём и сказал без особой

надежды:

— Ты же у моей бабушки что-то хотела спросить.

Девчонка махнула рукой:

— В следующий раз. Если, конечно, вспомнишь меня.

Ванька, как брюзга-гардеробщик, сунул ей в руки паль-

то и ответил:

— Попробую.

33

Следующие дни были для Вани диковиннее, чем все

его обрывистые сны. По вечерам Надин стучала по ба-

тарее и, не дождавшись ответа, уже стояла на пороге. В

тапочках и со своей собственной новенькой шахматной

доской.

Поначалу её фигуры-новобранцы растерянно толк-

лись на поле, мешали друг другу, отсиживались в око-

пах или попадали в окружение. Ванька снисходительно

поправлял команды её генерального штаба и жертво-

вал своими лучшими солдатами. Но, к его удивлению,

девчонка быстро разобралась в стратегии и даже при-

думала свою собственную.

Она не читала шахматных статей и книг, что отправ-

лял ей Наполеон. Зато научилась обходить с флангов,

лавировать меж разъярённых слонов и коней, просто-

душно рисковать и выводить своих пехотинцев из мясо-

рубки беспощадного боя.

— Я пацифист! — говорила она, сидя на индейском

коврике напротив Ваньки. — Я дойду к твоему королю

и скажу: «За вас там люди умирают, а вы сидите! Со-

весть у вас есть?»

На что Ваня отвечал, незаметно уводя из-под огня её

ладью:

— Король тебе скажет: «Это не люди, а пешки!»

— Ну и дурак твой король!, — говорила Надин и сер-

дито двигала свою ладью на место.

Ванька смеялся:

— Тоже аргумент!

Иногда заходила Елизавета Львовна, присаживалась

на тахту и следила за их игрой. Наполеон обычно под-

давался, но для маскировки сурово требовал:

— Не подсказывай ей, ба!

34

— Я в ваших шашках не разумею, — отвечала Елиза-

вета Львовна и тут же наклонялась к девчонке: — Твоего

коня на эф три сейчас слон затопчет.

Войска Надин отправили парламентёра с просьбой о

перемирии и перекусе.

На кухне, сомлев от горячего чая, Надин вдруг спро-

сила у Елизаветы Львовны:

— А вы ведь в Афганистане воевали, да?

Ванина бабушка внимательно посмотрела на девчон-

ку и ответила:

— Мы не воевали, девочка, мы лечили.

— А вы не боялись?

Елизавета Львовна поправила ворот своей чёрной

водолазки.

— Боялась. Боялась, что не хватит капельниц, кате-

теров, медикаментов. Боялась оказаться бесполезной,

когда от тебя ждут помощи.

Елизавета Львовна замолчала и сидела — прямая,

строгая пожилая женщина.

Разве расскажешь этим детям обо всём? Да и нужно

ли им это? Зачем им знать, как в Кабуле молодые

солдатики в линялой от свирепого афганского солнца

форме спрашивали, не привезла ли она конфет. Как

сквозь щели раскалённых стен госпиталя ветер задувал

песок. Ненавистный, обжигающий. Как тяжелораненые

кричали: «Мама! Мама!» — и медсёстры отвечали им:

«Я здесь, сынок...»

Разве расскажешь этой уверенной в себе девочке

со скобками на зубах о том, как после двух месяцев

гула вертолётов, выжигающей душу усталости, крови и

смерти получила из дома посылку, а в ней сласти,

смешные письма друзей, кассеты с их голосами и

35

любимой музыкой. И свитер, ярко-голубой, в снежин-

ках. Уткнулась лицом в этот свитер и разревелась от

досады: лучше бы зажимы хирургические прислали,

шовный материал, иглы...

Или про то, как возвращалась из короткого отпуска,

и отец, подполковник медицинской службы, фронтовик,

вдруг взял её руки и поцеловал их. Как взрослой. Как

равной.

Елизавета Львовна взглянула на тонкие, унизанные

колечками пальцы девчонки и сказала только:

— Война — грязное дело, девочка. Война уродлива.

Она страшна ещё и тем, что к ней привыкаешь, в неё

начинаешь верить. А верить в войну нельзя. — Она

смахнула со скатерти невидимые крошки. — И доволь-

но об этом. Ты, кажется, хотела у меня проконсультиро-

ваться?

Надин снова пригладила волосы на висках и ответила:

— Да нет, ерунда, неважно.


...Каждый вечер, после школы, Ванька заставлял себя

не ждать, когда послышится стук из батареи. «Наш

олдскульный мессенджер», — называла её девчонка.

Не ждать. Не привыкать. Не привязываться.

Как не ждал уже, что эта равнодушная темнота боль-

ше никогда за ним не придёт. Надин наиграется: в

шахматы, в него, и исчезнет. Собаки с волками не бе-

гают вместе. Если он и побежит за этой девчонкой, то

лишь на длину своей цепи. Поэтому, не ждать и ни на

что не надеяться. Не хватать отравленную пешку, даже

если вот она — на ладони.

И всё же вечер для Ваньки теперь обрёл новое вре-

мя: с четырёх до шести у девчонки театральная студия,

36

с шести до восьми у неё уроки, ужин и разные дела, а

с восьми уже можно подойти к тёмному окну в своей

комнате и положить руки на чугунные рёбра батареи.

Равзе не может человек постоять вечером у окна, поду-

мать?

...Взошла луна, круглобокая, щербатая. Её бледный

свет расслоил небо. От редких капель в лужах расхо-

дились круги. Ветер мерно покачивал фонарь над

подъездом, и казалось, что лавочки плывут на чёрных

волнах.

Ванька узнал светлое пальто Надин и обрадовался.

Она шла по дорожке и сосредоточенно шлёпала по

лужам. Чуть поодаль, видимо, опасаясь брызг, за дев-

чонкой шагал высокий парень.

«Баскетболист, наверное», — решил Ванька и вспом-

нил, как в седьмом классе хотел играть в футбольной

команде, но тренер сказал: «Не получится у тебя, Луч-

ников. Голова у тебя слабая». Ванька вышел тогда из

спортзала и руками сдавил себе голову, словно прове-

ряя её на спелость. Обыкновенная, крепкая голова...

Парень оседлал лавочку и вальяжно притянул к себе

девчонку. Надин уперлась ему ладонями в грудь и зап-

рокинула голову.

«Смеётся, наверное, — подумал Ванька. — И желез-

ки эти уродские во рту... Хоть бы в подъезд зашли. Вы-

ставляются».

Парень снова попытался обнять девчонку, она вы-

нырнула из-под его руки, но не ушла.

Ваня увидел своё отражение в стекле. Патлатые

волосы, кривая горестная усмешка, левая бровь замет-

нее выше правой.

37

«Приду-у-урок! Какой же ты придурок! Урод!»

В батареях что-то мелко захлюпало, покатились ка-

мешки, потом зашумела вода.

«Отопление дали, — машинально подумал Ванька. —

А зачем?»

Он бросился на тахту и закрыл уши руками.

Через час снизу по батарее весело забарабанили.

Пробившись сквозь кипяток, звук был глухим. Ванька

накрыл голову подушкой.

Тренькнул дверной звонок.

— Дома. Входи, — послышался голос Елизаветы

Львовны.

Ванька вскочил с тахты, схватил телефон, сел в крес-

ло и начал водить пальцем по тёмному экрану. В ком-

нату осторожно заглянула девчонка.

— Кое-кто кое-кого сейчас разнесёт вдрызг и попо-

лам! — азартно сказала она и потрясла шахматной

коробкой, как маракасами. — Разрешаю последнее

слово!

Ванька различил едва уловимый, незнакомый мшис-

тый запах.

Девчонка уже расставляла на доске свою армию и

жаловалась на то, что никак не может найти идею для

этюда с невидимым предметом.

— Идея есть, — холодно сказал Ванька.

— Ой, только не шахматы! Пли-и-из! — рассмеялась

девчонка и молитвенно сложила ладошки.

— Не шахматы, а шахматист, — всё так же заморо-

женно ответил Ванька. — Припадочный один.

Надин остановилась и перестала улыбаться.

— Ты что, заболел?

Ванька шумно смёл фигуры обратно в коробку.

38

— Заболел. Причём довольно давно. Не в курсе?

Девчонка растерялась.

— Ты что, не хочешь играть?

— Играть? Не хочу. А ты давай, иди играй! У тебя

хорошо получается.

Надин поднялась и прошла комнату по диагонали.

— Допустим, — сказала она. — Обиделся на меня. А

за что, можно узнать?

Ванька снова смотрел в экран разрядившегося те-

лефона.

— Нормально всё, — ответил он, не поднимая взгляда.

— А-а-а, — с облегчением протянула девчонка, что-

то припоминая. — Это у вас бывают такие вспышки

гнева. Безмотивные... Сейчас... Немотивированные, да?

— «У васссс», — со змеиным присвистом передраз-

нил её Ванька. Его лицо стало некрасивым, злым, губы

вытянулись в тонкую линию. — Инфу про эпи нагуглила?

Девчонка испуганно заморгала.

— Нет, просто... Да. Ну и что? Нельзя, что ли?

Ваньке стало противно. И от того, как она хлопает

ресницами, и от резкого чужого запаха, что она принес-

ла на своей одежде, и от её детского «нельзя, что ли?».

— Ты, по ходу, переела фильмов этих сопливых, про

умирающих пацанов. Весь фильм умирают, никак уме-

реть не могут! Думала, я тебе всяких мыслей накидаю,

а ты их себе в пьеску запилишь или «Вконтактик»? И

все будут рыдать и лайкать! — Ванькин голос звучал

жестоко. — Вот тебе перл, дарю! «В голове моей опил-

ки. Да. Да. Да». Запомнила? Вот и иди себе!

Надин прижалась спиной к аквариуму. Там среди

камней шевелилась морская трава и булькал одинокий

водолаз в наглухо задраенном шлеме.

39

— Я вообще-то не это хотела... Я не думала... — на-

чала было она, но Ванька перебил её:

— Ну давай, договаривай! Не думала, что у меня

совсем мозги набекрень?

На глазах у девчонки выступили слёзы, и она запро-

кинула голову. Совсем как там, у лавочки.

— Я с тобой как с человеком, — тихо проговорила она.

— А не надо со мной как с человеком! — крикнул

Ванька. — Потому что я не человек! Я невидимый

предмет! Поняла?! А теперь вали отсюда!

Девчонка забрала свою коробку с шахматами и выш-

ла из комнаты.

Хлопнула входная дверь.

Ванька сидел в кресле, обессиленный, пустой. Пыта-

лись вспорхнуть какие-то мысли, щёки горели сухим,

бесслёзным жаром.

Неслышно вошла бабушка.

— Надя ушла, — без всякого выражения сказала она.

Ванька лёг на тахту и снова накрыл голову отяжелев-

шей вдруг подушкой.

— Извини, но я всё слышала, — не обращая внима-

ния на этот жест, продолжала Елизавета Львовна. — Я

тебе, Иван, не воспитатель. Но я вот что скажу: стре-

лять в парус, может, и нужно. Когда на рифы несёт. Но

иногда эти рифы — только обманка... Напрасно ты

девочку обидел. В голове твоей, может, и опилки, как ты

говоришь. А в сердце что?

«А что у меня в сердце?» — подумал Ванька.

Среди ночи он проснулся от дурноты и опять спросил

себя, будто незнакомца: «Что у тебя в сердце?» И незна-

комец ответил: «У меня там я. Только я один».

Ванька лежал с открытыми глазами и старался ды-

40

шать кратко, чтобы не разбудить темноту. Но с самого

дна уже начинала выползать тоска. Её нельзя было

выплакать, выкричать. Можно было лишь вцепиться

зубами в рукав и выть сквозь сжатые челюсти.

Он зажёг светильник в изголовье, поднялся и, чтобы

унять озноб, надел свитер «на вырост». Ванька давно

уже подрос, а вот свитер — нет.

Снял с деревянных плечиков свой чудной пиджак и

бережно, будто живое, разложил его на тахте. Сел рядом

и кончиками пальцев начал прощупывать ткань над

нагрудным карманом. Там, на огрубевшей шерсти, во-

семьдесят лет назад была пришита тряпичная шестико-

нечная звезда. Клеймо. Знак того, что ты не человек,

что над тобой можно глумиться, преследовать тебя,

истязать и мучить, а потом сжечь в лагерных печах.

Время ничего не оставило на плотной ткани. Но

Ванька упрямо искал следы от толстой иглы и суровых

ниток. И когда ему удавалась их почувствовать, тьма и

страх начинали отступать.

...Им разрешили взять с собою только личные вещи.

Праздные прохожие наблюдали, как этих людей ве-

дут в огороженный колючей проволокой район с разо-

рёнными, холодными домами. В самом начале войны и

те и другие верили в то, что им удастся спастись.

Спустя год смерть управляла гетто наравне с наци-

стами.

Отцу Ванькиного прадеда, детскому врачу, было по-

зволено выходить в город на работу. И он уже понимал,

кому за городской чертой роют неглубокие рвы, для

кого на станции готовят скотные вагоны и куда эти ваго-

ны будут отправлены.

41

Одна из его бывших пациенток тайком передала ему

паспорт своего умершего сына-подростка, сказав лишь:

«Знаю, у вас сын. Спасите его».

Истощённый Лёвка в залатанной школьной куртке

совсем не был похож на улыбчивого парня с фотогра-

фии в паспорте. Тогда отец отвёл его к старому порт-

ному Моше Варшаверу.

От голода у Варшавера началась водянка, и ноги

едва держали его маленькое тело. Лёвке приходи-

лось наклоняться к этому старику в чёрной кипе, пока

тот снимал мерки с его узких плеч и несуразных,

длинных рук.

— Вы знаете, — весело говорил Варшавер, — фами-

лия моего зятя — Портной. И вы думаете, он держал в

руках хотя бы одну иголку? Так вы ошибаетесь. Он не

отличит петлицу от шлицы! Это совершенно бездарный

молодой человек.

Он расстелил сукно и любовно огладил его ладонью.

— Я хотел сшить себе пальто, чтоб не прослыть

шаромыжником, когда они будут сбрасывать нас в

канаву.

Из угла, отделённого рваной занавеской, подал голос

«бездарный» зять:

— Папа, не пугайте людей!

Портной согрел отёкшие руки о закопчённый колпак

керосиновой лампы и ответил:

— Нет, вы это слышали? Старый Варшавер пугает

людей! Чтоб вы знали, старый Варшавер пошил Ла-

зарю Рубчику такой костюм, что тот лежал в гробу,

как живой!

За занавеской тихо заплакал младенец. Молодой

женский голос проговорил:

42

— Ш-ш-ш, Эстер, ш-ш-ш-ш.

Через неделю портной надел на Лёвку новый пиджак.

Выше нагрудного кармана мертвенно желтела тряпич-

ная шестиконечная звезда.

— Послушай меня, мальчик, — сказал портной

Лёвке, — я пришил её на живую нитку. Когда ты

выйдешь отсюда, оторви это и забудь, что был здесь.

Потом ты всё вспомнишь. А пока забудь. Так будет

легче, мальчик.

Ночью Лёвка вышел из гетто.

В городе начались аресты. Тех, кто помогал выводить

из еврейского гетто детей, нацисты пытали, а потом

казнили. Лёвку спрятала в своей квартире библиоте-

карь Аля, но соседи донесли на неё, и Лёвке пришлось

уйти. Он пробрался на станцию, укрылся в товарном

вагоне и, незамеченный, покинул город.

Ванька часто представлял своего прадеда, едущего в

том стылом товарняке.

Вдоль путей ползли обезглавленные бомбёжками

деревья. Одичавший от грохота боёв леший ткал гус-

тые туманы и забрасывал их над болотами, словно

маскировочную сеть. Где-то совсем близко лаяли, да-

вясь ненавистью, овчарки. Они гнались по отравленной

оружейным дымом чаще за живыми, измученными

людьми.

Лёвка зарылся в мокрую солому и плакал без слёз.

Ваня присаживался рядом и говорил ему: «Не бойся,

ничего не бойся. Ты выживешь и станешь врачом, у

тебя будет дочь, и у неё тоже будет дочь, а потом буду

я. А войны не будет».

Ванька знал, что его прадед всю жизнь не мог себя

простить. Считал: не уйди он тогда, его родители оста-

43

лись бы живы. Да разве бы он помог им? Мальчишка в

пиджаке, сшитом старым евреем Моше Варшавером.

ГЛАВА 4

Ноябрь открыл глаза, зябко, с парком, зевнул и погля-

дел на себя в подмёрзшую лужу. Над его полысевшей

головой светило яркое сентябрьское солнце. «Докати-

лись», — проворчал ноябрь и потеплел.

На трамвайной остановке теперь все заговорили о

запоздалом бабьем лете. Но рыхлое слово «бабье» со-

всем не шло этим сотканным из паутинок дням.

Это было индейское лето. Оно ступало по прелой

листве мягкими мокасинами, дымило лиловым и сизым,

распахивало окна и тёплые пальто.

Дворник поднимался по стремянке в небо и наполнял

кормушки для птиц. Отогревшиеся вороны сидели на

пиках парковой ограды и смотрели на прохожих орли-

ным взглядом.

Каждый день Ванька проверял, вдруг «птичка» под

сообщением для Нади удвоилась и стала синей. Но

остроклювая галочка оставалась бледной, а сообщения

непрочитанными. «Заблокировала меня», — понимал

Ваня и соглашался. Он бы и сам себя заблокировал, но

такой опции в его настройках не было.

В их школьном шахматном клубе объявился новый

гроссмейстер, Глеб Андреевич, надменный мужчина

неполных восьми лет. Глеб Андреевич оспаривал каж-

дую комбинацию, которую показывал новичкам Ванька,

и, надувшись, вычёркивал что-то в тетрадке тяжёлой

министерской ручкой.

В одну ленивую пятницу, когда солнце по-весеннему

брызгало в классы, Ваньку пригласила к себе школьный

44

психолог. В придуманном для неё учениками прозвище

«Эмодзи» быстро выпала середина, и психолога все

теперь называли просто Эми. Она стала расспрашивать

Ваню об увлечениях, друзьях и настроении.

Он рассказал. Но лишь из снисхождения к этой чуда-

коватой девушке, которая на линейке первого сентября

назвала директора Мрак Невидиктович и сбила с ног

талисман школы — плюшевого лося с физруком внут-

ри. Родители и Марк Венедиктович были в ужасе, а

ученики — в восторге.

Такие беседы с Ваней проводили и в его московской

школе. Только психолог там был иной: пугающе жизне-

радостный, с самурайским пучком на макушке. Он го-

ворил старшеклассникам «йо, пипл!», копил секунды,

смело урезая слова до «норм» и «спс», и умел пробух-

теть бит в сжатый кулак. Старшеклассники жалели его

и вежливо смеялись над его остротами. Психолог писал

постапокалиптические поэмы для детей и рассылал по

издательствам. Издательства тоже его жалели, но не

отвечали.

Разговаривать с психологами Ванька умел.

Меньше оптимизма — пусть не думают, что он бод-

рится. Немного мрачных шуток о болезни — пусть ре-

шат, что смирился. И чуть больше нервов, ведь он

подросток, а не бодхисаттва.

Но Эми говорить с Ванькой о его болезни даже не

пробовала. Она внимательно слушала его заготовки, не

делала пометок и не поддакивала.

Вошла методист, принесла на подпись ведомость. Эми

разволновалась, опрокинула на пол банку с букетом

фломастеров, степлером пришила к ведомости лацкан

своего жакета и оторвала ручку у заклинившего ящика.

45

Методист забрала испорченную ведомость, покачала

головой и вышла.

С непроницаемым лицом Ванька наблюдал за психо-

логом и понял, что ему готовят ловушку.

Она не приняла его гамбитную пешку и предлагает

контржертву: Ванька «поделился» переживаниями о

своём будущем, но Эми на это не купилась и выставила

себя комиком. Потом она проведёт длинную рокировку:

объявит себя его другом и заверит, что он может ей

доверять. Затем выведет за пешечную цепь своего

слона — расскажет о том, каким несчастным подрост-

ком она была. Ванька откроет путь для своего слона —

на откровенность отвечают откровенностью, поставит

пешку в центр и угодит в ловушку. Ферзь белых и ре-

шающее преимущество будет у Эми.

Но психолог спрятала оторванную ручку в ящик и

сказала:

— Знаешь, ребята про тебя спрашивали.

— Какие ребята? — заторможенно спросил Ванька,

хотя это учительское слово «ребята» он никогда бы

вслух не произнёс.

— Из твоего класса и других. Ты им нравишься.

— Я? — всё так же тупо переспросил Ваня.

Эми кивнула. Она увлечённо отковыривала скрепку

от своего жакета и не пыталась отзеркалить недоверчи-

вую Ванькину улыбку.

— Спрашивали, как нужно себя с тобой вести, чтобы

ты не заметил, что они как-то себя с тобой ведут.

«Врёт», — подумал Ваня. Это каким надо быть не-

нормальным, чтобы спрашивать, как подружиться с не-

нормальным?

— Думаешь, вру? — легко прочла его мысли Эми.

46

Она отломала от скрепки усик и махнула рукой. — Бу-

дем считать, что так задумано.

— Вы ножницами, — посоветовал ей Ваня и пожалел

об этом: с такой координацией она себе рукав отхватит.

«Интересно, сколько ей лет? Двадцать три?» — по-

думал он.

— Двадцать пять, — сказала Эми. Ванька медленно

отодвинулся от неё вместе со стулом. — Двадцать пять

лет мне говорят: «Света, не трогай ножницы и вообще

острые предметы!» А ведь я так люблю готовить. И что

мне остаётся? Отбивные и суфле? — Психолог погру-

стнела. — Так о чём мы говорили?

— О суфле, — подсказал Ванька.

— А, ну да. Про тебя. Я подумала, что если тебе самому

ребятам об этом рассказать? Как просветитель. Необяза-

тельно на собственном опыте. Можно и отстранённо. У нас

ведь был дискуссионный клуб. Хотя он прокис давно. Но

если его прокипятить, добавить острых тем...

«Бред, — подумал Ванька. — Не буду я ничего рас-

сказывать!»

— Ты прав. Как-то это чересчур, — сказала Эми.

Чтобы сменить тему, Ваня спросил:

— А вы всех на разговор зовёте?

Психолог поднесла к уху свои наручные электронные

часы и прислушалась.

— Зову только уязвимых.

— А что, есть неуязвимые? — ухмыльнулся Ванька.

— Нет, — глядя ему прямо в глаза, ответила Эми. —

Ни одного.

По дороге домой Ванька пытался понять, чем он мог

кому-то в школе понравиться. Уж точно не тем, что он

47

начал возиться с малышнёй в издыхающей шахматной

секции.

Может, потому, что дрался с Шилом из параллельного?

Хорошо они тогда схлестнулись, до крови. Ванькиной, ко-

нечно. Или из-за того, что называл физика Вепрь Ы? Физик

обращался к ученикам на «вы», но под его презрительным

«ы-ы-ы» каждый съёживался и мельчал.

Других причин Ванька найти не смог.

«Соврала всё-таки», — решил он. В душе мазнуло

чем-то склизким, но быстро прошло. Подумал, что Эми,

должно быть, так учили: «ободрить, обогреть, обнадё-

жить». Но психолог не знала его главного правила: ни

на что не надеяться и ничего не ждать.


У своего подъезда он резко поднял голову и взглянул

в окно четвёртого этажа. Там мелькнул и спрятался за

штору длинный узкий человек с беличьими кисточками

на ушах. Человек сообразил, что замечен и будто ни в

чём не бывало гордо показался во окне.

Надин смотрела вдаль, делая вид, что не замечает

стоящего внизу Ваньку. А тот не знал, что предпринять.

Будь он весельчаком и душкой, то изобразил бы лун-

ную походку или корявый вейвинг, заставил её улыб-

нуться и полез по хлипкой пожарной лестнице, чтобы

девчонка испугалась за него, выглянула в окно и строго

сказала: «Лучников, ты нормальный вообще? Быстро

слезай!»

Но Ванька помялся, похлопал себя по карманам и

вошёл в подъезд.

Елизавета Львовна с телефоном в руке ходила по

квартире. Стучали расхлябанные плашки паркета. Из

трубки вырывался нервный голос:

48

— Мама, я говорила с Ванюшей. Ребёнок грустный. В

чём дело?

— Аля, что ты предлагаешь? Сводить его в цирк?

Голос в трубке взвился до высоких нот.

— Мама! У меня душа не на месте! А ты юрод-

ствуешь!

Елизавета Львовна остановилась у дверного проёма

и провела пальцем по ростовым чернильным пометкам

с возрастом и датой.

— Так может, и у него душа не на месте, Аля. Душа

растёт. Чего ей на одном месте сидеть?

Голос в трубке охнул и стал тише.

— Мама, ребёнок страдает, а ты спокойно на это

смотришь?

Бабушка остановила прошмыгнувшего мимо Вань-

ку, жестом попросила его поставить чайник и вышла

на балкон.

— Аля, — сказала она, жадно вдыхая яблочный но-

ябрьский воздух, — я не анестезиолог. Обезболить я

ему всё не смогу. Думаешь, если он страдать переста-

нет, то сразу станет радостным? Так не бывает, моя

дорогая. Под общей анестезией боли не чувствуешь, но

и счастья тоже.

Голос в трубке стал тише.

— Ты демагог, мама, — ответила Аля. — Просто бес-

помощный демагог. Сына я заберу.

— Дело твоё, — сухо сказала Елизавета Львовна. —

Только ты сначала у него самого спроси. Пора бы, Аля.

На кухне Ванька чиркал спичками, сжигая каждую

так, чтобы пламя коснулось кожи. Кипел чайник, ошпа-

ривая незабудки на кафельной плитке.

49

Ваня снова проверил телефон. Его сообщения были

не прочитаны.

«Кретинские мессенджеры, — рассердился он, — со-

жрали мои слова и выплюнули».

На полке буфета жалобно скалилась маленькая чу-

гунная обезьянка, одной лапой она обнимала стеклян-

ную солонку, а другой — перечницу. Ванька вытащил

ношу из лап обезьянки, и она сразу начала отплясывать

дикий африканский танец.

Ванька заварил чай, поставил соль и перец рядом

с танцующей обезьянкой, взял листок бумаги и напи-

сал: «Прости. Я идиот. И это не лечится». Примотал

листок к фигуре чёрного ферзя, вышел в подъезд и

оставил своё сообщение в почтовом ящике номер

четырнадцать.

...Утром в воскресенье у Ивана под подушкой плим-

кнул телефон. На треснутом экране засветилось сооб-

щение: «5 мин. на сборы. Жду на дет.площадке». Вань-

ка скатился с кровати.

Девчонка стояла, прислонившись к железной горке, и

постукивала плетёной корзинкой по голенищам своих

жёлтых резиновых сапог.

— Проснулся? — спросила она.

Иван кивнул, словно мог быть и другой вариант.

Надин показала на корзину:

— За грибами еду. Мать отказалась, говорит: «Я выше

грибов!» А ты?

— Что — я? — не понял Иван.

— Ты тоже выше грибов? — серьёзно спросила дев-

чонка.

— Нет, — ответил Иван. — Я ниже.

50

— Эт хорошо. — Девчонка вручила ему корзину. —

Где у вас тут грибы растут ты, конечно, не в курсе?

— Нет, — еле сдерживая улыбку, проговорил Ваня.

— Так я и знала, — вздохнула девчонка и пошла по

дорожке.

Ваня двинулся за ней, и земля пружинила под его

ногами, будто наступи чуть сильнее — и взлетишь до

самых верхушек тополей.

Они сели в дребезжащий трамвай и доехали до желез-

нодорожного вокзала. Куранты на вокзальной башенке,

увитой гипсовыми колосьями, отбили семь утренних часов.

В гулком зале ожидания на скамьях дремали рыбаки,

обняв зачехлённые удочки. Грибники с корзинами и

рюкзаками рассаживались редко, притворялись дачни-

ками и ревниво поглядывали друг на друга.

Девчонка постучала в окошко привокзального буфета.

— А налейте нам, пожалуйста, вот сюда, — она по-

трясла термосом, — два кофе с молоком.

— Мне кофе нельзя, — буркнул Иван.

— Нам кофе нельзя. — объявила Надин буфетчице

и спросила у Ваньки: — А что нам можно?

Флегматичная буфетчица в рюшах широко зевнула:

— Морс есть, облепиховый.

— Пойдёт? — снова спросила у Вани девчонка. Он

кивнул.

— Тогда нам морса и слоек с брынзой! Слойки-то

тебе можно, зожник?

Иван выгреб из кармана мелочь и мятые бумажки.

— Слойки можно.

В вагоне пригородной электрички было так жарко,

что промозглый туман на улице казался южным маре-

51

вом. Надя выбрала место у окна, размотала шарф и

села, вытянув ноги в жёлтых сапогах. Иван притулил-

ся рядом.

Электричка вздрогнула и, словно охотничий пёс, по-

неслась к лесу.

Прошёл похожий на снегиря кондуктор в красном

свитере под чёрным кителем, смачно прокомпости-

ровал билеты, угостился протянутым ему пирожком,

погладил чьего-то щенка и поговорил с рыбаками о

грибах.

Из-за спинки переднего сиденья показались два хво-

стика и два блестящих хитрых глаза.

— Ты кто? — спросила у девочки Надин.

— Я дъякомн! — картаво представились хвостики.

— Ну привет, дракон! — улыбнулась ей Надин. — А

как тебя зовут?

— Меня зовут Дьякомн!

— Маша её зовут, — не оборачиваясь, сказала сидя-

щая рядом с девочкой женщина.

Дракон пожал плечами и состроила лукавую гримаску.

— Это твой бьят? — показала она пальчиком на Ивана.

— В каком-то смысле, да. — ответила Надин и про-

шептала девочке: — Он тоже дракон. Только никому не

говори. — И приложила палец к губам.

Девочка распахнула глаза.

— Пьявда? — И с сомнением оглядела Ваньку. — У

него скойко гоёв?

— Сколько у тебя голов, брат? — Надин пихнула

локтем индифферентного Ваню.

— Ни одной.

— Он безголовый дракон, — пояснила Надин.

— Безгоёвый! — с восторгом рассмеялась девочка.

52

Потом задумалась и показала на Ванину голову: — А

это что такое?

— А это что такое? — переспросила Надин и нежно

коснулась его макушки.

Ваня продолжал смотреть в окно, словно и не слу-

шая этот разговор.

— Шляпа, — сказал он.

— Это шляпа у него.

— Шьяпа! — снова рассмеялась девочка-дракон.

— Сядь уже, не вертись! — одёрнула дочку женщи-

на. — И не приставай к людям!

Дракон возмутился.

— Мама, я не пьистаю, я йазговаиваю!

Надин тихонько дёрнула дракона за хвостик.

— Ну что, дракон, куда летишь?

— К бабушке мы етим. Дае-э-ко-о! — тяжко вздохну-

ла девочка. — Тьи остановки! — Она растопырила

четыре пальчика.

Её мама зашуршала чем-то.

— Маша, печенье.

Девочка-дракон опять пожала плечами, мол, что тут

поделаешь, печенье ведь...

Город закончился, и Надя потащила Ваню смотреть

расписание остановок.

— Вот! — Она прижала пальцем раскачивающиеся

буквы. — Станция Лисички! Хотя нет. Наверное, здесь и

так все выходят, типа: «Ага! Лисички!»

Иван крепко держался за поручень, но от вагонной

тряски его заносило, и он прижимался к плечу девчонки.

Надин, как обычно, спорила сама с собой.

— Допустим. А может, наоборот. Все думают: щас мы

всех обдурим и на следующей выйдем. — Она заново

53

прочла список. — Мне вот эта нравится, станция Лодоч-

ная, а? Где лодки — там мокро, где мокро — там грибы.

Логично?

Ивана опять качнуло к девчонке.

— Вполне.

Они вышли на безлюдную платформу.

Покрытая палой листвой тропинка вела к запустевше-

му парку. Высокие деревья срослись кронами и проце-

живали свет сквозь частый переплёт ветвей. По стволу

выстукивал дятел и уворачивался от падающих сучков.

В конце главной аллеи видны были серые колонны

заброшенного санатория. На заборе висел кусок вы-

вески «Памятник архитектуры. Усадьба П. В. Оленёва,

1908 г. Охраняется го…». Ниже было нацарапано от

руки: «Санаторий не работ.».

— А то бы мы не догада, — сказала девчонка.

Они по очереди заглянули за забор.

Сколотые ступени крыльца бывшей усадьбы были

завалены гнилыми сучьями и обломками балясин. В

каменной чаше небольшого фонтана высилась пирами-

да деревянных ящиков. Огромные, в два света, окна

хищно щерились разбитыми стёклами

— Тоска! — огляделась Надя. — Зайдём, посмотрим?

— Не надо.

— Ну, как хочешь.

Они завернули на боковую дорожку. Налетел ветер,

деревья зашумели, в глубине парка что-то хрустнуло и

осыпалось. Надин нагнала Ивана и пошла рядом,

приноравливаясь к его шагам.

54

Дорожка вывела их к небольшому озеру. В нём ря-

било отражение дощатого причала и домика лодочной

станции. По чёрной воде плавали листья и сорочьи

перья.

— Атмосферно, а?

Ваня сел на край причала и свесил ноги. Патлатый

парень в воде колебался. Ваня подобрал камешек и со

всей силы швырнул его в парня. Патлатый заволновал-

ся, расплылся, но спустя мгновение снова сидел на

краю зыбкого осеннего неба.

Вдалеке прогудела электричка и хрипло рассмеялись

санаторские вороны.

Подбежала запыхавшаяся Надя.

— Я гриб нашла!

— Один? — спросил Ваня, продолжая рассматривать

отражение в воде.

— Один, ага. Так жалко его. Может, лучше оставить?

— Если жалко, тогда оставь.

Девчонка села рядом.

— Чего раскис? Давай поедим?

— Ты ешь, — ответил Ваня. — Я потом.

Но девчонка уже вскочила, пригладила волосы и

объявила своим сценическим голосом:

— Дамы и господа! Ремейк лучшей роли моей луч-

шей матери!

Ваня повернулся к ней.

Надин отбежала, а потом степенно пошла по прича-

лу, изображая, что несёт в руке горящую свечу и зак-

рывает её от ветра. Поравнявшись с Ваней, она с тра-

гической миной посмотрела в воображаемый зритель-

ный зал и задула свечу.

— И всё? — спросил Ваня.

55

— Не бывает маленьких ролей, бывают маленькие

актёры! — процитировала Надин и вытащила из корзи-

ны термос с морсом.

Показалось заспанное солнце. По-осеннему блёклое,

оно подсветило трухлявый спасательный круг на синей

стене домика, выхватило в озёрной воде плоскобокого

леща. Лещ замер под солнечным лучом, дал задний

ход и скрылся под затопленной корягой.

Девчонка церемонно отвела Ваню к одинокому подо-

синовику, забросала гриб листвой, потом съела слойки

и улеглась в сухую, выцветшую траву. Ванька сел по-

одаль, и ему были видны только Надина взъерошенная

макушка и мыски жёлтых резиновых сапог.

С молодых дубков падали вертлявые листочки-мотыль-

ки. От земли поднималось тепло. Пахло дымом далёких

дачных костров. И во всём было столько ласковой,

щедрой тишины, что Иван улыбнулся и задремал.

Он проснулся от голоса над самым ухом:

— Надо её спасти!

— Кого? — разморённо спросил Ваня, не открывая

глаз.

— Да лодку! Говорю же, там лодка в воде потонула.

Давай на берег её вытащим?

— Смысл? — снова спросил Ваня и посмотрел на

девчонку сквозь ресницы.

Надин закрывала головой солнце и со своей вскосма-

ченной стрижкой и голубыми заклёпками на зубах похо-

дила на заполошного лесовика. Лесовик махнул рукой и

зашагал прочь, цепляясь за поросли терновника. Ваня

остался сидеть, привалившись к пустой корзине. Но когда

с озера послышались плеск и чертыханья, не выдержал

и спустился к причалу.

56

Среди надломленных камышей лежала маленькая

шлюпка. С её боков свисали струпья лазурной краски,

болтались вырванные с мясом уключины, а в деревян-

ном брюхе стояла вода.

Надин раскачивала лодку, пытаясь вылить через борт

заболоченную воду. Ваня попробовал с другого края.

Шлюпка оказалась тяжёлой, будто вросшей в тину. Он

быстро выбился из сил. Но девчонка в непонятном

исступлении продолжала тянуть лодку из воды.

— Зачем это? — переводя дыхание, спросил Иван. —

Не вытащишь ты её.

Надин не ответила. Взгляд её был лихорадочным, на

лбу выступила испарина.

— Надо только воду вычерпать! — бормотала она и

с остервенением дёргала руками сгнивший лодочный

борт. — Банку консервную поищи!

— Надя! — словно лунатика окликнул её Ваня. —

Оставь ты её! Там у неё пробоина! Всё уже!

Девчонка оступилась, и ледяная озёрная вода хлыну-

ла за голенища её сапог. Иван грубо схватил Надин за

шиворот и выволок её на берег.

— Сдурела?! — испугавшись, рявкнул он.

Надин закрыла лицо руками. Иван смотрел на неё,

не двигаясь, соображая, что делать. С собственными

странностями он обходиться умел, а вот с чужими —

был бессилен.

Девчонка по-детски икнула и размазала по щекам

слёзы. Ваня присел на корточки, стащил с неё сапоги

и промокшие насквозь носки. Быстро снял с себя вет-

ровку, вывернул её байковой изнанкой наружу, насухо

вытер озябшие ступни и укутал их, как в кукуль.


57

Они сидели в береговой траве. Рядом сушились сапо-

ги-желторотики.

— Жаль, морса не осталось, — сказала Надин.

— Тебе бы валерьянки, — заметил Ваня.

— Думаешь, я психопатка?

Ваня потрогал большим пальцем шип терновника.

— Ты давай носки свои суши!

Потемневшую амальгаму озера прочертила летящая

в небе стая журавлей. Девчонка подняла голову и ска-

зала невпопад:

— А я плавать не умею. И на велике не умею, и на

скутере, и на сноуборде. А ты?

Ваня забрал у неё мокрые носки и закатал их в свой

свитер.

— На сноуборде умею.

— Да ладно? — изумилась Надин.

— Меня отец на доску ставил. Когда ещё вся эта

фигня моя не началась, — не глядя на девчонку, отве-

тил Ваня.

Он давно уже решил: пусть тот весёлый молодой

мужчина в горнолыжных очках, с пушистым инеем на

усах и бороде будет его отцом. Отцом, которого унесло

лавиной. Хотя какие лавины на Воробьёвых горах?

Ваня подумал, повернул голову к свету и показал

девчонке белый рубец под скулой.

— На маунтинбайке навернулся.

Надин с уважением осмотрела шрам.

— Зашивали?

— Нет, сказали: «У собачки болим, а у Вани заживи!»

Он рассёк тогда скулу до самой кости. Очнулся он

быстро, но не сразу смог вспомнить, на какой станции

метро находится. С мозаичного плафона на него падал

58

парашютист из смальты с ещё не раскрывшимся купо-

лом. Слишком яркая, будто ненастоящая, кровь стека-

ла Ваньке за воротник. Он зажал рану рукой и, качаясь,

пошёл за повалившей к выходу толпой. Люди отшаты-

вались от него. Женщина на эскалаторе воскликнула,

призывая остальных к диалогу: «Вот наша молодёжь!

Напьются — и в драку!»

На улице Ваня открыл дверцу такси. Водитель закри-

чал: «Куда ты лезешь! Не повезу! Я только чехлы сме-

нил!» Но Иван упрямо сел в машину. Таксист зыркнул на

него в зеркало заднего вида: «В больничку тебя?» «Нет,

домой», — ответил Ваня и, пачкая кровью обивку, отки-

нулся на спинку сиденья. Высадив его у подъезда, води-

тель высунулся из окна и крикнул: «Эй, салага! Дома-то

есть кто? В больничку, может?» Ваня обернулся и зачем-

то показал ему окровавленными пальцами V...

— Ничего так, брутально, — сказала Надин. — А твой

папа переживает, что ты?.. — Она обвела пальцем вок-

руг своей головы, словно нарисовала космический ска-

фандр.

Ваня ещё раз с силой потёр своим свитером девчонки-

ны носки.

— Не знаю. Вряд ли. — Он и в самом деле не знал,

о чём может переживать тот безымянный инструктор по

сноубордингу.

Надин в задумчивости постучала по своим брекетам

пальцем:

— Слушай, ты только не ори на меня, ладно?

Иван насторожился.

— Попробую. А что?

— «Вконтакте» группа есть про эпи, но там одни взрос-

лые. А из вашего города вообще никого нет. Давай сде-

59

лаем группу, чтоб не старше восемнадцати? Я даже

название придумала: «Эпитин». С английским «тин».

Потом можно будет в реале увидеться. Встретитесь,

поговорите... Что думаешь?

Ваня отдал девчонке её носки и забрал свою куртку.

— Не пойму, — сказал он спокойно, — чего ты взя-

лась меня спасать? Я тебе что, — Ваня кивнул в сто-

рону озера, — лодка затонувшая? Или у вас в школе

факультатив такой — «Спаси котика и идиотика»?

Девчонка надела на ноги влажные носки, и вывязан-

ные на них еноты удивлённо вытянули мордочки.

— Я так и знала, — с раздражением проговорила

она. — Так и будешь в своём аквариуме сидеть, пока

воздух не кончится.

Ванька смотрел, как она прыгает на одной ноге,

пытаясь надеть непросохший резиновый сапог.

— Помочь?

— Себе помоги! — огрызнулась Надин и шлёпну-

лась в траву.

Ваня примирительно протянул ей руку, но девчонка

только фыркнула.

— Раньше людей с такой болезнью вообще на костре

сжигали! И сейчас не лучше. А ты сидишь и ничего не

делаешь! — Она топнула ногой и без всякой логики

добавила: — У тебя вон куртка мокрая, и свитер тоже.

— Да нормально, — улыбнулся Ваня. — Пока дой-

дём, на мне грибы вырастут. Соберёшь.

До самой станции они шли молча.

Когда подъехала электричка, лес вокруг потемнел,

заморгал редкими огоньками. Вагон был пуст, и только

на станции Лисички ввалились уставшие грибники, на-

вьюченные бугристыми рюкзаками. Запахло сырос-

тью, дымом и вечерним холодком.

60

В чёрных вагонных окнах отражались гирлянды лам-

почек, вспыхивали синие огни переездов. Надин спала,

уткнувшись щекой в Ванькино плечо: верхняя губа на-

ползла на нижнюю клювиком, а в волосах застряли

высохшие травинки. Ваня осторожно вытащил одну и

сжал в кулаке. Надин вздрогнула и пробормотала:

— А? Приехали?

— Нет ещё. Спи, — прошептал Иван, и по спине по-

бежали мурашки. Он немного подождал и прижался гу-

бами к стриженой Надиной макушке. От неё всё ещё

пахло солнцем.

ГЛАВА 5

На рассвете прилетел жаркий ветер-чужестранец. Он

заблудился по пути из намибийских, погребённых в пес-

ках городов, и в ярости метался по незнакомому конти-

ненту.

Ветер пронёсся по Липовому скверу, ужалил дворника

и сорвал с деревьев последние, заржавленные ноябрём

листья. На закорках у этого странного ветра уже сидела

зима. Индейское лето на прощание сигналило дымом

от жаровен каштанщиков и катало на крышах сонное

солнце.

Иван томился на уроках.

Вся эта монотонность школы: утеплённые окна, стёга-

ный жилет трудовика, осыпающийся с доски мел — всё

казалось ненужным. Всё отнимало время. А ведь у него

было так много дел: короткой дорогой дойти до кремля,

свернуть на голубиную площадь, купить, прослезившись

от дыма, кулёк жареных каштанов и дождаться Надю.

61

Сидеть рядом, доставать горячие орехи с хрупкой,

лиловой от пепла кожурой, счищать замшевую подлож-

ку, выуживать рассыпчатую мякоть и отдавать Наде. И,

не отрываясь, смотреть, как она ест, роняя крошки, как

оставляет сажевые отпечатки на картонном стаканчике

с кофе, как вытряхивает из бумажного кулёчка крупные

кристаллы соли и слизывает их, словно лосёнок.

Надя съедала каштаны, вытирала улыбающийся рот

тыльной стороной ладони и говорила: «Да, месье Пуаро,

эти полчаса убила я!» Потом сладко потягивалась, вытя-

нув вверх свои тонкие руки. Коснувшись пасмурного об-

лака, руки падали вниз и обнимали Ваню за шею. Тогда

он подвигался ближе и целовал её. Неловко, неумело.

Кто-то отменил все слова и отсёк завтрашний день.

Разговоры и будущее вдруг стали им ни к чему. Они

чаще молчали и разглядывали лица друг друга, будто

видели впервые. И всё было вновь и как будто спросо-

нок, когда ты чувствуешь себя бессмертным.

...Между уроками биологии и химии образовалось окно,

и Ваня улизнул через него домой. Он решил пойти на

площадь часом раньше и подумать в одиночестве. Всю

последнюю неделю думать и быть в одиночестве не

получалось совсем.

Из забытой коробки с шахматами не раздавалось ни

звука. Войска квартировались, ладьи конопатили щели,

кони понуро жевали овёс, а слоны со шрамами на тол-

стой коже тянули хоботом запах наступающей зимы.

Ваня сунул шахматы на верхнюю полку и надел свой

пиджак с меткой. Уже не из страха, а в благодарность.

Как бываешь благодарен другу за то, что был с тобой,

когда ты вдруг стал счастлив.

62

У главных ворот монастыря высаживался десант ту-

ристов. Скученные японцы в павлопосадских платках

шли гуськом за громогласным гидом. Ваня заметил, что

четверо из них, снимая зеркалками надвратную цер-

ковь, выстроились, как во французской защите: пара

белых пешек рядом на горизонтали, пара чёрных — на

диагонали.

Наполеон пошёл вслед за группой, чтобы узнать,

смогут ли они развить слона и не прошляпить гамбит.

Но гид собрал отбившихся и завёл в музей кремля.

Ваня побродил по монастырскому двору, прошёлся

вдоль келейных корпусов, послушал звуки трапезной и

присел на спиленный дубовый ствол возле закрытой

часовни.

Каменная стена высокой звонницы с островками

штукатурки казалась картой неизведанных земель. И

плакучие ветви стоящей рядом ивы выглядели грифель-

ной штриховкой нового архипелага.

Ваня огляделся, скучая, и заметил под кирпичными

зубцами часовни истёртую фреску. От лика остался

лишь охристый абрис на бледно-лазоревом фоне.

Вдруг стало совсем тихо.

Между монастырских построек пополз, стелясь по

земле, прозрачный дым. Спорхнули с хлебного места

воробьи-беспризорники, замолчали голоса туристов, и

даже ива вдруг перестала поводить своими длинными

волосами.

Ваня нервно потёр лоб, прислушиваясь к себе. Но

сердце билось ровно, предметы оставались на своих

местах, и запах был обычным, горький, хрусткий запах

поздней осени. Он тряхнул головой и тихо сказал:

63

— Параноик ты, брат.

Ваня хмыкнул и увидел, как по дымной дорожке,

словно паря в воздухе, к нему приближается чёрный

монах.

Монах подошёл и спросил, показывая на спилен-

ный ствол:

— Позволишь присесть?

Ваня не двигался и даже не моргал.

Монах в чёрной рясе размашисто и прочно сел ря-

дом с Ваней и крякнул от наслаждения, будто долгие

дни был в пути.

Иван ждал.

Монах похлопал ладонью по грубой дубовой коре,

потом потянулся и провёл рукой по гибким ивовым

веткам.

— Да-а... — произнёс он нараспев мягким барито-

ном. — «Осенний лес заволосател...» Да-а... «В нём

тень, и сон, и тишина...» Что ж там дальше? — Он

обращался к иве, будто она знала продолжение. —

Кажется: «И солнце по тропам осенним, в него входя на

склоне дня, кругом косится с опасеньем, не скрыта ли

в нём западня». Так? — Монах посмотрел на Ваню.

Ваня суетливо, выворачивая наизнанку, снял пиджак

и положил его между собой и чёрным монахом. Тот с

присвистом вдохнул и шумно выдохнул.

— А погода какая нынче славная! Чудеса! — сказал

он радостно и улыбнулся в свою короткую бороду.

Ивовые ветви качнулись в ответ.

Монах по-ученически положил руки на колени и сидел,

прикрыв глаза. Из-под подола рясы были видны его ста-

рые, изношенные башмаки. Правым, самым прохудившим-

ся, монах отбивал ему одному слышимый ритм.

64

Вид прорехи на монашеском башмаке успокоил Ваню.

Он посмотрел на монаха в открытую, увидел его глад-

кий лоб, глубокие морщины на щеках и внезапно разоз-

лился. Ване захотелось сказать ему что-нибудь колкое,

обидеть его. За то, что он пугал его безумием, а теперь

сидит как ни в чём не бывало, читает стихи и дышит

ноябрьским воздухом. Хорошо, пускай не он, но кто-то

очень похожий.

— Можно вас спросить? — голос прозвучал ломко.

— Конечно. — Башмак монаха остановился и повер-

нулся к Ване.

Ваня сунул руки в карманы и, волнуясь, сжал кулаки.

— А правда, что такие, как вы, сжигали людей с

эпилепсией?

Монах прикоснулся к своему простому кресту и, всё

так же улыбаясь, спросил:

— Кто ж это «такие, как мы», позволь узнать.

— Те, которые в Бога верят.

Монах кивнул, серьёзно, как в беседе с детьми о

Вселенной.

— Те, кто сжигал людей или книги, не в Бога верили,

Ваня. А в то, что они выше Бога. И лучше его обо всём

знают.

— Откуда вы... — оторопел Ванька. И, догадавшись,

отругал себя: «Ты бы ещё под нос ему свою метку

сунул!»

Монах взял пиджак, легонько его встряхнул и протя-

нул Ване.

— Люди с тяжёлой болезнью, бывает, и сами себя

сжигают. Ненавистью сжигают, унынием, злостью на себя,

на других, на Бога. Спрашивают меня: «За что мне это,

почему так?»

65

— И что вы им говорите?

— Ответ тут один: я не знаю. Есть такие вопросы,

Ваня, которые лучше самому Богу задать. И он ответит.

Телеграмму с небес, конечно, не пришлёт. Но ответ этот

ты обязательно узнаешь.

— А я в Бога не верю! — задрав подбородок, сказал

Ваня.

— Что ж, — снова улыбнулся монах, — воля твоя. Но

Его отношения к тебе это не меняет. «Ибо Сам сказал:

не оставлю тебя и не покину тебя». — Он поднялся и

показался очень высоким. — Ну, Лучников Иван, будь

здоров. И храни тебя Господь!

Монах перекрестил Ваню и, весело размахивая рука-

ми, пошёл по дорожке. У трапезной он подобрал полы

своей чёрной рясы и со смаком, по-мальчишечьи, от-

футболил бродячий камешек.

Ваня привстал, чтобы посмотреть, как далеко отле-

тел камень, а когда оглянулся, чёрный монах уже исчез.

И сразу же двор запрудили туристы, им под ноги бро-

сились воробьи, чирикая: «Дяденька, хлебцем угости-

те!», гид забубнил, показывая на фреску с проступив-

шим ликом.

Ваня вышел из ворот монастыря и заторопился на

площадь. Но чем ближе он к ней подходил, тем яснее

становилось то, что никто его там не ждёт.

Потому что никто не стучал ему по батарее. Никто не

приходил в его комнату играть в шахматы и пить чай. И

вымокшие в озере носки с енотами были ничьи. Озеро

было, а того смешного человека по имени Аомори — нет.

Потому, что он выдумал её сам. Чтобы не сойти с ума.

Чтобы сбить со следа предвестников приступа. И всех

обмануть, притворившись живым.

66

Голубиная площадь была пуста.

Ванька плотнее запахнул свой колючий пиджак, ссу-

тулился и повернул к Липовому скверу.

Девчонка стояла у афишной тумбы и читала объявле-

ние о наборе в мореходное училище. Красная докерская

шапка чудом держалась на её затылке.

Девчонка обернулась и распахнула руки. Иван неук-

люже обнял её и уткнулся носом ей в шею. От девчонки

всё так же пахло мятой и чем-то простым, озёрным.

— Лучников, ты чего? — пытаясь посмотреть ему в

лицо, спросила Надя. — Плохо тебе?

Ваня молча замотал головой.

ГЛАВА 6

Мокрый снег, сыплющийся из серых ватиновых туч,

студил носы и руки. Прохожие брели под зонтами, как

даосские отшельники в соломенных плащах. Внутри

заснеженных фонарей дрожали светлячки.

В кофейне было малолюдно. Крупные снежные плю-

хи врезались в витринные окна и по-улиточьи сползали

вниз, желая разжалобить тех, кто сидит в тепле.

Внутри стены кофейни украшали старинные двери

с номерами квартир и глазками. В одной сохрани-

лась щель почтового ящика, в ней прорастили живую

лаванду.

Бариста в чёрном фартуке постукивал чашками о

блюдца, чтобы материализовать новых посетителей. На

него шипела блестящая кофемашина, требуя тишины.

Иван с Надей сели в дальнем углу, рядом с разбол-

танным кикером.

67

В своей группе «Эпиteen» они сделали рассылку, но

приглашение подтвердили только четверо. Ивану и эти

казались толпой. Надя же переживала так, словно это

был её день рождения, а гостей собиралось мало.

Она назначила себя модератором группы, набросала

список тем и церемониал. Каждые пять минут сверяла

свои часы с ходиками над барной стойкой и приглажи-

вала волосы.

Чтобы занять время, они сдвинули столики и попро-

сили ещё чаю. Надя показала на чёрно-белую фотогра-

фию в рамке. На ней девочка с деревянным слонёнком

на колёсиках стоит под дверью с надписью «Вход со

слонами запрещён!».

— Вот, — вздохнула Надя. — Это про всю мою жизнь!

Звякнул дверной колокольчик. В кофейню вошёл не-

высокий парнишка. Надя сверилась со своим списком.

— Архивариус. Зовут Миша, пятнадцать лет.

Архивариус издалека кивнул им, тщательно вытер

ноги, стащил с себя мокрую куртку и застыл перед

рогатой вешалкой. Повесил куртку на верхний рожок,

снял, повесил на средний, отошёл на пару шагов, вер-

нулся, забрал куртку с собой и положил её на стол

кикера. Пожал руку Ване, протянул было Наде, но пе-

редумал и снова кивнул.

— А ещё кто-нибудь придёт? — первым делом завол-

новался он.

— Сейчас будут, — обнадёжила его Надя. — Чай?

— У меня есть, — рассеянно ответил Архивариус, а

потом спохватился: — А, чай. Чая у меня нет.

Надя посмотрела на него с восхищением.

Колокольчик прозвенел снова.

Вместе с порывом промозглого ветра влетел корена-

68

стый, нахмуренный подросток. Он неловко прищемил

свой рюкзак дверью, но резко выдернул его и зашагал

к кикеру, оставляя на полу грязные следы.

— Здорово! — буркнул он и стряхнул со своей шапки

снег. По сторонам разлетелись брызги.

— Зимний, — шепнула остальным Надя. — Имя

неизвестно, возраст тоже.

Зимний вытер рукавом лицо, оглянулся на баристу и

грозно сообщил:

— Если они тут какао без маршмеллоу дают, тогда я

пошёл.

Чуть позже в кофейню вбежала молодая женщина,

протёрла пальцем один «глаз» запотевших очков, ос-

мотрелась, помахала Наде, опять открыла дверь и

крикнула на улицу:

— Все уже здесь! Идём!

Вошла тоненькая девушка. Глядя в пол, она долго

складывала зонт, стягивала с маленьких рук перчатки,

с шеи — кольца пушистого шарфа и поправляла свои

волосы, подстриженные аккуратным каре.

Архивариус и Зимний, по-птичьи наклонив головы,

разглядывали её. Надя хитро усмехнулась и провела по

планшету пальцем:

— Кодама *. Звать Алисой. Рисует мульты, сочиняет

стихи.

Архивариус отчего-то смутился, а Зимний выудил из

своей чашки зефир и положил в рот.

— Полное собрание аутсайдеров, — жуя, сказал он.

*Кодама — в японской мифологии дух дерева либо само

дерево, в котором живёт этот дух. Запаздывание эха в горах

или долине приписывают деятельности кодама.

69

Кодама ещё немного потопталась у входа, погладила

лист фикуса, поздоровалась с печальным баристой и,

прихрамывая, пошла к столикам. Женщина шла позади

неё, словно страж.

— Вот, — приветливо сказала женщина, — мы при-

шли! Это Алиса, — она чуть подтолкнула Кодаму впе-

рёд. — Я её сестра старшая. Посижу тут у вас в уголоч-

ке, если не прогоните.

И, не дождавшись ответа, придвинула к столику два

кресла.

Надя, вспомнив о своей роли куратора, вскочила,

расплескав чай.

— В общем, привет. Спасибо всем. Для начала...

Зимний перебил её:

— Что это за эпитин? Прям как новое лекарство

звучит. Надеюсь, без побочки? — И рассмеялся в оди-

ночестве.

Надя смешалась.

Зимний продолжал стендапить:

— А передоз у него бывает? Принимать после еды

или вместо?

Никто ему не отвечал. Все рассматривали стены,

потолок, чашки. Вдруг заговорила Кодама. Её голос шур-

шал, будто прибой накатывал на мелкие ракушки:

— На Котельников, возле магазина, собачка на ули-

це лежит. Прямо под снегом, на картонке. Картонка

уже вся размокла. А собачка не встаёт, заболела, на-

верное. И все мимо идут. Мы со Стасей в приют по-

звонили. А там говорят, что мест нет.

Стася с нежностью тронула Кодаму за локоть:

— Лиска, мы на обратном пути её проведаем.

Архивариус кашлянул и спросил, волнуясь:

70

— Вы в какой звонили? На Староспасской который?

Есть ещё один, на Школьной. Номер их надо найти.

Все склонили головы над своими телефонами.

В приюте на Школьной пообещали отправить за со-

бакой волонтёра. Недоверчивый Зимний сказал, что

сходит туда сам и всё проверит.

— У меня вот собаки не было, — пробурчал он. —

Крыса была. Белая.

— И пушистая? — усмехнулся Архивариус.

— Обычная.

— Крыса — друг человека! — не унимался Миша.

— Это кому как, — ответил насупленный Зимний и

вдруг улыбнулся: — Она такая умная была... Мы с ней

домашку вместе делали.

За окнами расправляли крылья ранние сумерки.

Бариста зажёг гроздья медовых лампочек.

Дверь кофейни распахнулась вновь. Колокольчик

промолчал.

Ваня первым увидел вошедшего. Высокий, сутулый

парень с растрёпанными пшеничными волосами был

до странности похож на него самого. А ещё на того

патлатого, из отражения в озере лодочной станции.

Парень сразу подошёл к эпитиновцам и крепко по-

жал всем руку.

Надя прокрутила свой список снизу вверх и обратно.

— Этого у меня нет, — сказала она Ване на ухо.

— Илья, — назвался патлатый. И пояснил: — Я свою

страницу закрыл. Чего вы чай-то холодный хлещете?

С видом завсегдатая он отправился к дремлющему

баристе и вернулся с большим подносом. Архивариусу

вручил кружку ванильного сбитня, Стасе — слоистое

71

латте, Зимнему и Надин — какао, а перед Кодамой по-

ставил стеклянный чайничек: там в горячей воде из

сухого бутона распускалась хризантема. Себе и Ивану

парень не принёс ничего.

Все снова смущённо замолчали.

Иван с доброй насмешкой сказал Наде:

— Модератор модерировал, модерировал, да не

вымодерировал.

Та пригладила волосы и поднялась из-за столика.

— Слушайте, у нас была ещё идея про Фиолетовый

день. Можно сде...

— Ё-о-о-лки зелёные! — опять вмешался Зимний и

бросил чайную ложку на блюдце. — Я думал, путное

что будет, а у вас тут как везде. Поможем несчастным

эпилептикам! Подарим каждому флажок! — Зимний

глядел ожесточённо. — Вы такие прилизанные все, аж

противно. А я лично задолбался всё время извиняться,

что я такой! Типа, сорри, я тут две минуты на полу

полежу, подрыгаюсь.

Надя села и беспомощно взглянула на Ваню. Он

повернулся к Зимнему, ещё не зная, что ответит ему, но

заговорил Архивариус:

— Зачем за это извиняться? Эпи, вообще-то, почти

у каждого сотого. Просто не все знают свой диагноз.

Стася сняла очки и по-простому, не осторожничая,

спросила у Зимнего:

— Тонико-клонические у тебя?

Зимний хмуро кивнул.

— Вот и у Лиски тоже. Приходится сопровождать

дитёнка.

— Стася... — Кодама прикусила губу и наступила

сестре на ногу.

72

— Лиска, — невозмутимо продолжала Стася, — ты

же такой классный стих вчера написала. Прочитай, а?

Алиса вжалась в кресло.

— Ну Стася...

Всем стало неловко. И за безмолвную Кодаму, и за её

Стасю-опекуншу.

Зимний рывком встал, отпихнув уютное кресло ногой.

— Значит, посидели, потрепались? — сказал он и

начал надевать куртку, не попадая в рукава. — Всё.

Бывайте!

Он нахлобучил шапку и пошёл к выходу. Позади

болтался пустой рукав.

— Зимний! — окликнула его Комдама. — Подожди!

Зимний приостановился и взглянул на неё из-за плеча.

— Я прочитаю, хочешь?

Зимний вернулся по своим же следам и, не снимая

шапки, плюхнулся на прежнее место.

Кодама обхватила ладошками стеклянный чайник с

плавучей хризантемой и начала читать своим шелестя-

щим голосом:

Двести двадцать вольт по моим нейронам,

От кончиков пальцев до сердцевины,

В рулетку русскую без патронов

Играют две мои половины.

Щелчок, осечка... на окнах

Сеточка рваная снега,

Чиркают спички

Ногтей по покрывалу в клеточку,

И пахнет в комнате пойманной дичью.

И капает кран, оперой Вагнера

В ушах отдаётся. Качается люстра

73

Ты не звонишь мне,

А мне ох как надо бы!

Услышать голос твой, чтобы проснуться.

Где-то в углу баллон с кислородом

Спрятан. Дышу через силу

Жабрами.

Не подбирай к моей двери коды,

Возьми тротил и останься

Однажды

Со мной.

Иван украдкой посмотрел на Надю. Она сидела, сжав-

шись, сцепив пальцы рук в замок.

Кодама обвела всех взглядом и беззвучно рассмея-

лась.

— Эй, не увядайте! Это просто поэтическое преуве-

личение.

Все знали, что ни какое это не преувеличение, но

заулыбались в ответ.

— А вот ещё смешное. — Кодама взвесила на ладони

кусочек леденцового сахара. — К нам раньше приходил

почтальон, моему дедушке пенсию приносил. Так я его

всегда просила: посидите ещё немножко, расскажите что-

нибудь. Ему рассказать особо не о чем было, так он

рассказывал про письма, про сортировку, про посылки...

Теперь могу идти на квиз про почту!

Зимний стащил с головы шапку и сказал:

— У меня таких хохм — вагон! Я раз на рынке рух-

нул, так один урод меня на видео снимал. Мне тётка

моя сказала.

Архивариус неожиданно ругнулся и ответил:

— Такие раньше всегда ходили на казни смотреть.

74

— Угум... — пробурчал Зимний, — в 4D формате. Чи-

тают расписание: «О! Четвертование. Круто! Мне билет

в первый ряд!»

— А у кого-нибудь бывают ауры? — прошелестела

Кодама.

Все посмотрели друг на друга.

— Чего это за ауры? — с опаской спросил Зимний.

— У меня бывают, — сказал до сих пор молчавший

Иван.

Кодама слабо улыбнулась.

— Запах, вроде лесной земли. — Ваня подумал. —

Ещё тоска жуткая.

— Ой, и у меня тоска, — обрадовалась Кодама. — И

тихий-тихий звук, как от «музыки ветра». Только не ме-

таллической, а из бамбука. Знаешь такое?

— Да что за ауры-то?! — вспылил Зимний.

— Предчувствие перед приступом. Бывает даже за

пару дней, а бывает сразу. У каждого по-разному, —

объяснил Архивариус.

— А, понял, — успокоился Зимний. — Не, у меня такого

не было. Я и без аур на стенку лезу. Ауру бы эту лучше

тем, кто нас откачивать пытается. И в рот всякую фигню

пихает. Зубов не напасёшься! По башке бы дать: «Судо-

роги у человека! Ничего твёрдого в зубы ему не суй,

чучело! На бок переверни, под голову что-нибудь поло-

жи и «Скорую» вызывай».

Архивариус засмеялся:

— Для буклета сойдёт.

— Угум... «Эпи и как с ними бороться».

Кодама поёжилась и обмотала себя своим пушистым

шарфом.

75

— Никому эти буклеты не нужны. — сказала она. —

В тренде же не мы.

— А кто? — прошептала Надя и стушевалась.

— Аутисты, — ответил Архивариус. — Синдром Ас-

пергера всякий.

— Ребят, какое-то это плохое соревнование, — строго

сказала Стася. — Никому не сладко... У нас на работе

парень был, у него раз приступ случился, другой... По-

том его уволили по-тихому.

Кодама вспыхнула.

— И вы все, конечно, промолчали?

— Лиска, ну что нам, голодовку, что ли, объявлять?

— Я бы объявила! — запальчиво воскликнула Алиса.

— Ты и так ничего не ешь. В чём только душа дер-

жится! — Стася хотела взъерошить Кодаме волосы, но

та уклонилась от её руки.

Снегопад снаружи висел ветхим занавесом. Даль-

ний свет фар пробивал в нём бреши, и они тут же

зарастали.

— Я про работу не думаю, — ровным голосом сказал

Зимний. — Всё равно до тридцатника не дотяну. Или от

припадка сдохну, или с ума сойду, или в окно выйду.

Смеясь и стряхивая снег, в кофейню ввалились не-

сколько парней и девушек. Они шумно рассаживались,

читали вслух меню, хохотали и не в такт подпевали

безутешному блюзмену из динамиков.

— Тогда и я расскажу, — сказал вдруг озёрный пат-

латый Илья. Всё это время он сидел так незаметно, что

все о нём уже забыли. — В прошлом году я на Байкале

волонтёрил. От мусора откапывались, тропы укрепля-

ли. Я им про себя ни слова. Боялся, выпрут. А у меня

там ни одного приступа не было! Уставал зверски, по-

76

годка тоже не Мальдивы, и недосыпы постоянные, и

стресс. Короче, всё, что доктор не прописал. Но что-то

там есть такое...

— Необъяснимое? — подсказала Кодама.

— Ну да... Там правда здорово... Поехали туда летом

все вместе?

Все заговорили разом. Перебивая друг друга, они

начали обсуждать, на чём и как они отправятся, где

будут жить, как возьмут байдарки, палатки и спальники,

как проживут три месяца под соснами, у самой воды,

чтобы по утрам на них смотрели любопытные нерпы, а

воздух хранил запах ночного костра.

Это будет именно то место, где тьма и страх их не

найдут.

И каждый знал, что никто никуда не поедет. Но они

продолжали говорить и говорить об этом.

Старые двери на стенах кофейни приоткрылись, и

оттуда вдруг вылилось озеро неправдоподобной сине-

вы. Небесные прачки окунали в озеро белые облака и

выжимали из них над соснами дождь. И не было в том

озере ни берегов, ни дна. Некуда было опускаться и

тонуть, нечем захлёбываться. Озеро было небом. В него

можно было только взлететь.

Поджав ноги, они дрейфовали в своих креслах. Тече-

ние уносило их к самой середине озера. И на лице

каждого из них играли блики солнца, скользящего по

этой самой синей и самой чистой воде.

Зимний обернулся на тех, кто остался на берегу.

— Вот мы идиоты!

Архивариус Миша пришвартовался к нему и достал

из своих файлов:

— Про это ещё Фёдор Михалыч написал.

77

— Да не-э-э. — Зимний вышел на сушу. — Как насчёт

тех, которые всё время дома торчат? Которые вообще

на таблетки не реагируют. Прикиньте, как это вообще?

Илья с Иваном переглянулись. Кодама поникла.

— И что делать? — спросила она словно у самой

себя.

— Можно их навестить, — предложила Стася.

— Угум... — презрительно скривился Зимний. —

Нужна им ваша жалость!

Надя выпрямилась и проговорила:

— Допустим. Но что такого плохого, если один чело-

век жалеет другого?

Все посмотрели на неё, будто только что заметили.

Архивариус снова дал пояснения:

— Слово «жалость» от слова «жалить» произошло.

Выходит, чья-то беда не мимо пролетает, а жалит тебя.

Зимний хлопнул ладонями по подлокотникам кресла:

— Лады, филологи! В следующий раз тогда всё и

порешаем. Может, по домам двинем? Я девчонке одной

из класса тетрадку обещал занести.

Все рассмеялись и заулюлюкали. Зимний покраснел

и добродушно отмахнулся: «Да идите вы!»


Когда они высыпали на улицу, снегопад уже унялся.

Мир был снежен и чист. На занесённой белым дороге не

осталось ни одного следа.

Иван с Надей не спеша шли домой. Ваня держал

девчонку за руку и согревал своим дыханием её озяб-

шие пальцы. Деревья в Липовом сквере крепко спали

под пухлыми одеялами снега. И кто-то невидимый вы-

шивал в ночном небо созвездия.

78

ГЛАВА 7

Предновогоднее собрание родителей старшеклассни-

ков началось традиционно. У дверей актового зала по-

ставили пару верзил из одиннадцатого «А». Хотя никто

из родителей сбежать пока не пытался.

Завуч, Оксана Сергеевна Антипова по прозвищу Оса,

распорядилась поставить стол для учителей не на сце-

не, а внизу, вдоль первого ряда. Завучу нравилось быть

демократичной. Десятиклассники сначала звали её Ан-

типатией, но в младших классах это слово никак не могли

запомнить. Поэтому завуч стала просто Осой.

Директор школы долго говорил об успехах, потом о

неудачах, которые станут успехами. Его бесцветный го-

лос плыл над головами родителей. Многие дремали.

Секретарь рисовала в уголке каждого листка своего

блокнота по слонёнку. Если быстро пролистнуть страни-

цы, то слонёнок поднимал хобот и поливал себя водой.

Завуч заглянула к секретарю в блокнот, будто хотела у

неё списать.

— Тома, посерьёзнее, пожалуйста! — строго попроси-

ла она.

Тома закрыла блокнот и уныло оглядела актовый зал.

Директор отвлёкся на муху, бьющуюся в поисках вы-

хода, и запнулся.

С места поднялась женщина в наброшенной на плечи

дорогой шубке.

— У меня вопрос! — напористо сказала женщина. —

Долго ещё этот Ваня Лучников будет пугать наших де-

тей? Надо что-то с этим делать.

Директор растерялся, просмотрел свои тезисы, но

ничего там не нашёл.

79

— Но позвольте, — мягко сказал он. — Успеваемость

у Лучникова приличная. Поведение неплохое. И в на-

шем шахматном клубе он занимается.

— Пусть занимается, я ж разве против? — пошла в

атаку женщина в шубке. — А если его припадки зараз-

ные? Сейчас врачи говорят, что «нет», а потом откроют,

что «да».

Эми, сидящая в стороне, воскликнула на весь зал:

— То есть из-за своего мракобесия вы предлагаете

изолировать Ваню от социума?

Дама в мехах разложила неизвестное ей слово на

понятные «мрак» и «бес» и возмутилась:

— Вы, девушка, чёта попутали! У меня два высших

образования! У нас интеллигентная семья! Стешенька

у нас здоровый и занятой ребёнок. А этому Ване дома

лучше будет. Правильно же? Правильно я говорю? —

Ища поддержки, она привстала и оглядела актовый зал.

Родители молчали, опустив глаза.

В напряжённой тишине мучительно заскрипело дере-

вянное кресло. С последнего ряда поднялся огромный,

похожий на Зевса, старик. Он громоподобного откаш-

лялся в кулак и обратился к женщине в шубке:

— Мадам, слушайте сюда, я сейчас скажу за эти

вещи. Списать пацана на берег, значит? Чтоб, значит,

сидел и не высовывался? А ты, значит, будешь ходить

гордой цацей? — Старик махнул секретарю: — Значит,

записывай, Андрей Максимыч против такого. Пиши,

пиши! Про-тив!

Эми вскочила и выкрикнула дрожащим голосом:

— Я тоже против! Категорически! Исключить нездоро-

вого подростка из школы без всяких оснований — это

дискриминация!

80

Оса качнулась на своём стуле и прошипела ей за

спинами учителей:

— Светлана Александровна, если я не ошибаюсь, вы

у нас первый год работаете? Вот и работайте пока. Сейчас

не время и не место обсуждать этот вопрос. Мы всё

решим коллегиально, с привлечением специалистов.

— Ну сколько уже можно сидеть? — с раздражением

спросили в зале. — Будем мы про новогодний бал

обсуждать или нет?

Родители встрепенулись и темпераментно зашумели.

Секретарь снова пролистнула большим пальцем ниж-

ний угол блокнота: слонёнок поднял хобот и окатил себя

водой.

...Бумагу с неразборчивыми подписями о переводе

на домашнее обучение Иван разорвал на четвертушки

и выбросил в урну.

Он продолжал выходить из дома ровно в семь трид-

цать утра, садился в трамвай и ехал по кольцевой.

Снег стаял и превратился в сажевую жижу. Небо, похо-

жее на кровоподтёк, сыпало колкой снежной крупкой.

Город сгорбился и посерел.

Проехав два раза по кругу, Иван выходил у вокзала

и сидел в жарко натопленном зале прибытия, наблюдая

за приехавшими. Немного растерявшиеся, они волочи-

ли свои чемоданы, выискивали в толпе встречающих и,

вскрикнув, повисали у них на шее.

Потом он завтракал в привокзальном буфете и зво-

нил Наде. Она уехала с матерью «на ёлки» и потребо-

вала от него ежедневных отчётов. Но больше говорила

сама, подробно и смешно рассказывая о том, что про-

изошло за день.

81

Ваня отделывался фальшивыми заметками из школь-

ной жизни. Надя называла их «обезжиренными» и про-

сила подробностей. Подробностей у Вани не было.

Иногда он встречался с Зимним, и они шатались по

старому центру, бездумно входя в магазины вместе с

предпраздничной толпой. Оказалось, Зимний отлично

умеет молчать за компанию. И молчанием своим за-

полнять пустоты, в которые то и дело проваливался

Ванька.


Заканчивалась неделя странной Ваниной свободы.

Нужно было решать, что делать дальше.

Зимний смылся с последнего урока, и они забежали

в «Детский мир», чтобы переждать там льдистый де-

кабрьский ливень.

В проходах между стеллажами завывали дети. Они не

могли вынести того, что игрушек в мире намного боль-

ше, чем возможностей их получить. Иван с Зимним сто-

яли возле подиума с игрушечной железной дорогой: сталь-

ные колёсики постукивали по рельсам, из трубы парово-

за рвался всамделишный дым, дзинькали семафоры.

— У тебя в детстве была такая? — спросил Зимний.

— Была, — ответил Ваня, — только поменьше.

Зимний не сводил глаз с нарядных вагончиков.

— У меня вот не было… — сказал он зачарованно. —

Может, приобресть себе, а? Или поздно уже?

Ванька внимательно на него посмотрел и спросил:

— Зимний, ты как вообще?

— Как... Живу.

Тем временем, сидя на уроке биологии, Стеша чув-

ствовала, как вокруг неё копится статическое электриче-

82

ство. Никто в классе ей ничего не говорил. Но от кара-

ульных с родительского собрания все узнали, что Стеш-

кина мама подло напала на Луча.

Стеша понимала: или сейчас, или никогда. Скоро

каникулы, и она так и останется «этой, у которой мать...».

Даже если расскажет, что со своей матерью она больше

не разговаривает, это уже ничего не изменит.

Нужно было действовать. И Стеша подняла руку.

Классный руководитель кивнула ей с улыбкой. Стеша

всегда считалась «беспроблемной».

— Елена Леонидовна, — начала Стеша, и в коленках

противно дрогнуло, — а что с Ваней?

Классная сошла с кафедры и поправила на стене

пособие «Античные представления о развитии жизни».

— Почему ты, собственно... Ваня болен. Его пере-

вели на домашнее обучение. По теме урока есть воп-

росы?

Класс, словно на теннисном матче, повернул головы

к Стеше: спасует или перехватит удар с лёта?

— А Светлана Александровна говорила, что он может

учиться, как все. Значит, вы его специально?

Головы развернулись в сторону классной.

Елена Леонидовна мощным ударом погасила Стеши-

ну подачу:

— Аксёнова, ты что себе позволяешь?! Останешься

после уроков. Итак, продолжим...

Класс разочарованно уткнулся в учебник.

Раздался негромкий, но отчётливый хлопок. Все под-

няли головы.

Хлопок повторился.

Музыкальная Стеша размеренно, с равными проме-

жутками хлопала ладонью по парте. Елена Леонидовна

83

приоткрыла рот. Потом подошла ближе. Ей не верилось

ни в то, что она слышит, ни в то, что она видит.

— Что это значит, Аксёнова? — спросила она тоном

человека, говорящего с привидением.

Стеша продолжала хлопать по парте. Влюблённый в

Стешу мрачный Савелий потёр ладони и хлопнул с ней в

унисон. Елена Леонидовна вздрогнула. Двойняшки Кузне-

цовы переглянулись и сделали хлопок, потом другой. С

первой парты к ним присоединился отличник Соломин.

Классная сделала последнюю попытку:

— Марш из класса! Сейчас же!

По партам захлопали все. Елена Леонидовна выско-

чила в коридор. Спустя пять минут в кабинет царствен-

но вошла завуч с покосившейся высокой причёской.

Класс безмолвно хлопал по партам.

— Прекратить немедленно, — не повышая голоса,

жёстко приказала завуч. — Всем неуд по поведению.

Оса поперхнулась, подбирая самое страшное наказа-

ние для учеников.

— Вон из класса! Все к директору! Строем!

Ученики десятого «Б», не сговариваясь, затопали

ногами. Из торса разборного человека что-то вывали-

лось и покатилось по полу. В дверь заглянула классная

и испуганно прошептала:

— Ребята, вы что? Разве так можно? — И со всхли-

пом снова исчезла.

Завуч стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на

подростков сухими глазами. Кривая ухмылка уравнове-

шивала её съехавший набок шиньон.

Историк Георгий Денисович пытался опознать шум,

доносящийся из соседнего кабинета, и при этом не сбить-

84

ся с мысли. Класс, как трава под ветром, клонился в

сторону двери. Историк не выдержал:

— Кривулин, пойди, пожалуйста, узнай, в чём дело.

Довольный своей миссией, Кривулин выскользнул в

коридор.

Дверь кабинета биологии обступили школьники. Кто-

то из старшеклассников был в спортивной форме и

обнимал сразу два баскетбольных меча, как небольшие

тыквы. На подоконнике сидел охранник в униформе и

болтал ногами:

— Распустились, цветы жизни!

Проныра Кривулин с хода врезался в толпу, собрал

информацию, опросил свидетелей, отогнал от замочной

скважины пятиклассника с фингалом под глазом и сам

заглянул в неё.

Завуч решила, что отступать надо красиво.

— Хорошо, я уйду, — зловеще сказала она. — Но

учтите, я вернусь с директором!

Ученики расступилась перед открывшейся рывком

дверью.

Печатая шаг, завуч пошла по коридору, чувствуя, как

ей в спину смотрят двадцать пар всепонимающих глаз.

В толпе пробежало:

— Оса улетела, но обещала вернуться!

Кто-то приоткрыл дверь в кабинет биологии и крикнул:

— Чуваки, мозоли не натрёте? — И тут же получил

подзатыльник.

Счастливый и гордый собой, Кривулин ворвался в

свой класс.

— Там у бэшек забастовка! Топают! Осу затопали!

Извиняюсь, Георгий Денисыч... Луча из школы попёрли,

за его приступы!

85

Класс загудел. Историк сделал свой фирменный пасс

руками, призывая всех к тишине.

— Так, прекрасно. Кто нам поведает о принципах

ненасильственного сопротивления? На примере Махат-

мы Ганди и Мартина Лютера Кинга.

Взметнулись руки. «Можно выйти?» «И мне можно?»

«А мне?» «Ой, мне очень надо!» С задней парты про-

басил начитанный Добрыня:

— Георгий Денисыч, синхронизация. Надо всех отпус-

кать. Нам долго терпеть нельзя.

Учитель посмотрел на часы, потом на косо висящий

портрет Карамзина и печально сказал:

— Сначала бы историю выучили, а потом на барри-

кады... До звонка четыре минуты, идите.

Десятиклассники с грохотом снялись с мест. В дверях

образовался затор. Георгий Денисович крикнул им вслед:

— К понедельнику всем прочесть про Соляной поход!

Когда класс опустел, он пробормотал:

— Топают они... Я, может, в своё время тоже бы

топнул. А толку-то?

Историк дёрнул за кольцо рулонной карты, и она с

жужжанием свернулась.

...Понедельник начался как обычно.

За ночь мороз сковал всю слякоть и разрисовал стёкла

полярными звёздами. Дворники сыпали соль на ледяные

дорожки, а вороны готовили санки, чтобы кататься с крыш.

Вешалки в школьном гардеробе заросли пуховиками

и потерянными варежками. Повар начала добавлять в

ведёрную кастрюлю с чаем шиповник и листья брусни-

ки. А Марк Венедиктович надел под пиджак мохеровую

жилетку и выглядел от этого толще и добрее.

86

В «живом уголке», где давно уже не было никакой

живности, сидела Эми и смиренно вертела в руках свою

туфлю со сломанным каблуком-шпилькой. На прошлой

неделе она ломала этот каблук трижды и каждый раз

просила завхоза его починить. Одинокий школьный зав-

хоз решил, что делает она это нарочно, и стал ходить

на работу в галстуке.

Эми вздохнула, попробовала оторвать каблук от дру-

гой туфли и чуть не опрокинула террариум.

— Ах, вот вы где! — сказала появившаяся из воздуха

завуч. — Я вас ищу.

Психолог вздохнула снова и спрятала туфлю за спину.

— Светлана Александровна, — елейно вступила

Оса, — я понимаю, вы у нас главный друг детей, но

настраивать их против остального педсостава — не-

педагогично! Мы еле подавили их нелепый бунт!

— Подавили… — повторила Эми. — По-моему, вы их

сами против себя настраиваете.

Завуч с готовностью перешла в нападение.

Психолог с уважением выслушала её длинную тира-

ду до конца.

— Знаете, Оксана Сергеевна, — сказала она, — если

честно, мне фиолетово!

— Что-о-о? — Причёска завуча качнулась вперёд.

Совладав с собой, Оса язвительно прищурилась: —

Между прочим, так уже никто не говорит. Лезете к уче-

никам в друзья, а языком их не владеете!

— И пускай не говорят. А мы будем. Будем говорить.

Даже если слушать нас не хотят.

Завуч обидно рассмеялась.

— С такой дешёвой патетикой лучше вам устроиться

в... — Она мысленно перебрала все подходящие учреж-

дения, но выбрать ничего не смогла.

87

Эми встала, надела туфлю и, подволакивая ногу на

сломанном каблуке, вышла из «живого» уголка.

Разгневанная завуч полетела по коридору, жужжа

себе под нос:

— Ну надо же, ну надо же!

На дверях кабинета биологии она заметила альбом-

ный лист. Уверенным шрифтом на нём было написано:

«Мне фиолетово! Эпилептик — не изгой!»

Оса сорвала листок и с ненавистью слепила из него

бумажный снежок. Забыв о педагогической походке, она

понеслась по коридору, обрывая такие листки с двери

каждого класса.

На примёрзшей к стеклу герани распустился нежно-

фиолетовый цветок. Оса подлетела к окну, отщипнула

цветок и бросила его за батарею. На лестнице она

натолкнулась на первоклашку с ярко-фиолетовым рюк-

зачком за спиной. Завуч поймала ученика за рукав:

— Какой класс? Почему рюкзак такого цвета?!

— Мне ма-а-а-ма купи-и-и-ла… — заныл первоклаш-

ка и, на всякий случай, приготовился зареветь.

Завуч взлетела по лестнице и спряталась в учитель-

ской. Там на стремянке стоял завхоз в фиолетовых брю-

ках и, насвистывая, вкручивал лампочку.

— Виктор Семёныч! — страдальчески выкрикнула

завуч, тыча в его брючину. — И вы туда же! Как вам не

совестно!

Завхоз озадаченно оглядел свои ноги. Он купил эти

брюки вчера. Ведь Светлана Александровна сказала,

что это её любимый цвет.

ГЛАВА 8

Январские сугробы всё ещё стояли в подпалинах от

фейерверков и петард. Вороны уносили себе в гнёзда

88

блестящие кусочки конфетти и мандариновые корки. На

ветки старого тополя кто-то привязал красные ленточ-

ки. А дворнику подарили красный шарф и варежки на

плетёной тесёмке.

Ване нравились эти первые дни нового года. По утрам

над рекой поднималось облако инея, опушало деревья и

купола храмов. Город был притихшим, завьюженным.

Кирпичные трубы домов выдыхали густой белоснеж-

ный дым, словно бы не дома это вовсе, а полярные

экспрессы, ждущие отправления. В синем ледниковом

небе всходила бледная луна. И казалось, что на ней

тоже поскрипывает снег от чьих-то торопливых шагов.


Ване снова звонила мама. Голосом корабельного

паникёра, которого первым выбрасывают за борт, она

восклицала в трубку:

— Это же средневековье, Лучик! Тёмное царство!

Возвращайся домой. Здесь тебя никто из школы не

выгонит. Всё будет, как раньше.

— Не будет уже как раньше, мам, — устало повторял

ей Ваня.

— Ты про девочку свою? — заводилась Аля. — Сынок,

ты же просто хромой щеночек для неё. Она поиграет с

тобой и бросит. Она не знает, как это тяжело — быть

рядом с таким человеком. У неё ведь тоже мама есть.

Думаешь, она позволит ей с тобой общаться? Приез-

жай, сыночек. Ты никому, кроме меня, не нужен! На что

ты там надеешься?

Ваня бережно положил говорящую трубку на подо-

конник и увидел идущую по дорожке Надю. Она подня-

ла голову и, высмотрев его в окне, по-пингвиньи обхло-

пала себя замёрзшими руками. Потом стянула с головы

воображаемую кепку, ликуя, подбросила её в воздух,

89

уронила, подняла, обтряхнула о колено, надела и шу-

товски поклонилась.

Ваня поднял вверх большой палец и зааплодировал,

словно тюлень ластами: он тренировался три дня.

Елизовета Львовна деликатно стукнула в открытую

дверь.

— Каков вердикт?

Ваня улыбнулся ей и ответил:

— Я остаюсь.

Бабушка подошла и легко сжала его плечо.

— Ну что, Лучников. Будем жить.

...Пришла весна и жаркой пяткой натоптала в снегу

прогалины. От влажной торфяной земли поднимался

едва заметный пар. Хотелось разуться и со сладостным

чваканьем наступить в этот весенний след.

Из водосточных труб с грохотом бобслея сыпались

ледышки, скользили по нагретому солнцем тротуару и

превращались в ручейки. Ручейки впадали в лужи, лужи

просачивались в ботинки, ботинки приходили вместе с

людьми в квартиры и приносили туда запах весны.

Дворник в красном шарфе с сожалением разобрал

тающего снеговика, не глядя в его угольные глаза. Лен-

точки на тополиных ветках оттаяли и затрепыхались на

тёплом ветру.

Ваня с Надей сидели на подоконнике, играли в шах-

маты и щурились от солнца. Кодама прислала сообще-

ние: «Ваня, вот тебе хокку:

Сквозь космос луч прошёл,

Чтобы древесного листа

Коснуться».

90

Надя подняла бровь и хмыкнула:

— Никакой ты не луч пока. Ты лучина, которая даль-

ше носа не светит.

— Допустим, — смеясь, передразнил её Ваня.

— Тебе шах, кстати! — злорадно объявила Надя.

— Ах, шах?! — страшным голосом прокричал Иван,

крепко схватил Надю за руку и потащил её в комнату

к Елизавете Львовне. Надя упиралась и ехала на пят-

ках по паркету.

— Бабушка, я тебе сильно умную одну хочу сдать!

На опыты!

Надя с хохотом вырвалась и погрозила Ваньке кула-

ком.

От их смеха предвестники тьмы сбивались с нужной

частоты, но оставались рядом. О завтрашнем дне не

знал никто. Но сейчас была весна. И солнце трогало

брошенные на подоконнике шахматы, колючий пиджак

на спинке стула и аквариумного водолаза, булькающего

на рыбок-новосёлов.

Никто не знает о завтрашнем дне.

Может быть, летним утром, по тропинке заброшенно-

го парка у лодочной станции, Надя будет ехать на ве-

лосипеде. Вцепившись в руль, она будет крутить педа-

ли и кричать, захлёбываясь от восторга:

— Луч, только не отпускай! Не отпускай!

Ваня будет бежать позади, держась за горячую из-

нанку велосипедного седла и с разрастающимся, не-

стерпимым счастьем смотреть, как высокая трава хле-

щет босые ноги девчонки.

И тот парень в отражении тёмного озера будет всё так

же сидеть на краю причала, ведущего в небо.

91

Сергей Георгиев

ОДИН МАЛЬЧИК, ОДНА ДЕВОЧКА

Один мальчик любил во всём порядок. Увидит, быва-

ло, какое безобразие, мимо не пройдёт!

Строгий был мальчик: плюх! бымс! коленкой под зад!

И что интересно, понимали мальчика. Всё больше и

больше вокруг порядка становилось.

Но однажды подошёл к нашему мальчику другой

мальчик. Глянул свысока и без лишних разговоров боль-

но щёлкнул по носу.

Он тоже во всём любил порядок, этот второй мальчик.

Одна девочка пригласила на день рождения всех

своих друзей и подружек. Таких набралось девятьсот

двадцать восемь человек.

— Чем же мы их угощать станем? — всполошилась

мама девочки. — Ведь я заказала пусть огромный, но

всего один кремовый торт!

— Ничего, разделим торт по-честному, — успокоила маму

девочка. — Одну половинку мне, а вторую — гостям!

У одного мальчика никогда не было друзей. То есть

только он с кем-то успеет подружиться, а уже через

пять минут — всё, рассорится, разругается, едва не

подерётся, — одним словом, враги до конца жизни!

Надоело это мальчику. Вышел он во двор, слепил

большого снеговика, на голову снеговику старое ведро

нахлобучил, вместо носа морковку приделал.

Кончив дело, назвал мальчик снеговика Фёдором, а

затем сунул Фёдору под нос кулак:

92

— Во, видал! Будешь теперь моим другом, а не то

крепкой палкой отдубасю!

Снеговик в ответ помолчал немного и вдруг горько

вздохнул:

— Чем так, лучше сразу палкой...

Повернулся и ушёл.

Старое ведро и морковку он потом мальчику по почте

выслал. А себе новую морковку купил, в овощном

магазине.

Одна девочка просто обожала смотреть всякую ерун-

ду по телевизору, оторваться не могла.

И чем глупее была передача, тем девочке больше

нравилось.

А потом у девочки телевизор сломался. От нечего

делать она вышла на балкон и стала к обыкновенной

жизни присматриваться.

— Яркости бы немного прибавить… И поконтрастнее

сделать, — наконец решила она. — Краски какие-то

блёклые. А вот сюжет ничего, смотреть можно!

Один мальчик наловчился с места, безо всякого раз-

бега, прыгать в длину на восемь, а то и на девять с

четвертью метров.

Понятное дело, мальчика взяли в сборную страны

и сразу же повезли на самые главные в мире сорев-

нования.

— Только ты уж, ради бога, разбегись сначала, а

затем прыгай! — наставлял мальчика тренер. — Так

все делают!

— Да ладно, не стоит! — не соглашался мальчик.

Но тренер настоял на своём.

93

Мальчик на соревновании разбежался и прыгнул на

два метра с половиной.

— Очень много сил на разбег ушло, — оправдывал-

ся он потом.

Один мальчик необыкновенно любил за всеми под-

сматривать и подглядывать. Окружающие знали об этой

привычке мальчика и всегда чувствовали себя неуютно.

Однажды мама подарила этому мальчику на день

рождения микроскоп. Мальчик сразу же прильнул к при-

бору и уже оторваться не мог, наблюдая за микробами.

Микробы сначала почувствовали себя очень неловко,

оттого что за ними постоянно наблюдают и подсматри-

вают. А потом ничего, привыкли. Мальчику же ничего

другого не оставалось, как стать со временем крупным

учёным.

Одна девочка в совершенстве выучила за вечер пять

иностранных языков. А когда пришла в школу, выясни-

лось, что задавали только два параграфа по ботанике.

Девочка очень расстроилась.

Одна девочка прогуливалась по зоопарку и вдруг

увидела цаплю, которая задумчиво стояла на одной

ноге.

Девочка тоже поджала одну ногу и замерла в таком

положении напротив цапли.

Цапля удивлённо покачала головой и словно бы спро-

сила одним взглядом:

— Ты что же это, дразнишься?

— Нет, совсем нет! — отвечала девочка, чуть покачи-

ваясь, чтобы удержать равновесие.

94

— Тогда спасибо, — сказали глаза птицы. — Значит,

ты меня понимаешь.

Одна девочка отличалась такой необыкновенной пун-

ктуальностью и точностью во всём, что порой это до-

ставляло ей некоторые неудобства.

Так, в собственный день рождения эта девочка сооб-

щила всем:

— Сегодня мне исполнилось двенадцать лет, три часа,

сорок две минуты и тринадцать секунд... Ой нет, уже

четырнадцать секунд!.. Пятнадцать!.. Шестнадцать!..

Один мальчик страстно любил путешествовать. Осо-

бенно на трамвае. Займёт, бывало, место у окна и едет,

едет, едет — наблюдения записывает.

Добрался таким образом однажды этот мальчик до

Западной Африки. Вышел на конечной остановке из

трамвая, огляделся.

— Ха-ха! — вдруг сказали ему. — А трамваи-то сюда

не ходят, ошибочка вышла!

Мальчик как раз только к основным достопримеча-

тельностям пригляделся.

— А это что там такое? — спрашивает.

— Это бегемот, — ему отвечают. — Плещется в про-

зрачных водах реки Чиумбе.

— Реки Чиумбе? — уточнил тот мальчик.

— Ну да, это левый приток другой реки, Конго, —

объяснили мальчику. — А вот трамваи из вашего города

сюда не ходят!

— А отсюда к нам? — поинтересовался мальчик.

— И отсюда к вам трамваи не ходят! — сказали

ему. — Даже рельсов нет, видите!

95

Задумался мальчик, потом махнул рукой и подставил

щёку жаркому африканскому солнцу.

— Не ходят трамваи — и не надо! — сказал он. —

Стану выбираться отсюда на троллейбусе!

Одна девочка просто обожала апельсины и яблоки, а

вот персики не любила. Но поедала их в больших коли-

чествах.

На вопрос, зачем же она ест персики, если их не

любит, девочка отвечала так:

— А при чём здесь любовь?! Любовь — это совсем

другое!

Один мальчик мечтал о собаке, а мама ему на день

рождения подарила попугая.

Но мальчик не растерялся. Он быстро выучил своего

попугая рычать и гавкать. Попугай всё понял и посте-

пенно весь покрылся густой чёрной шерстью. Люби-

мым занятием попугая стало с лаем гонять по двору

соседских кошек.

И вот тогда мальчик стал мечтать о попугае.

Одна девочка в научных целях ровно сорок пять минут

наблюдала за перелётами воробьёв.

Когда девочке достоверно удалось установить, что

воробьи скачут с ветки на ветку, урок математики как

раз и закончился.

Одна девочка мечтала стать капитаном дальнего

плавания. Это была прекрасная и светлая мечта.

Бывало, бабушка посылает ту девочку в булочную за

хлебом, а девочка ей и отвечает:

96

— Да что ты бабуля, некогда мне! Я капитаном даль-

него плавания как раз мечтаю стать!

Бабушка конечно же сама и за хлебом сходит, и квар-

тиру приберёт. Обед приготовит, а после посуду пере-

моет. Как-то попросила внучку половики вытрясти, та

чуть не разревелась:

— Вечно ты, бабуля, со своими пустяками! Ты мне

мечтать мешаешь!

Однажды вернулась девочка из школы домой, а в квар-

тире полное запустение: во всех углах паутина, полы

немытые, обед не готов, даже корочки хлеба на кухне нет!

— Ты что же это, бабуся! — напустилась девочка на

свою любимую бабушку. — Голодом меня уморить ре-

шила, да?!

— Что ты, внученька! — тепло и ласково улыбнулась

в ответ бабушка. — Я вот как раз сижу и боцманом на

твоём корабле стать мечтаю!..

Одна девочка ходила в драмкружок и тайком страс-

тно мечтала сыграть сложную, необыкновенной глуби-

ны роль Бабы-яги.

А ей всё предлагали роли вокруг да около: Золушку,

Дюймовочку, Джульетту. Девочка переиграла всех пер-

вых красавиц из классической и современной драма-

тургии.

После каждой новой триумфальной постановки де-

вочка только тихо вздыхала:

— Невезучая я... Так, наверное, моя мечта никогда и

не исполнится...

Одна девочка встретила на улице прекрасного сказоч-

ного принца.

97

— Бон жур, мадемуазель, — сняв шляпу, поздоро-

вался с девочкой принц.

А затем опустился на одно колено, взял девочку за

руку и начал страстно и вдохновенно что-то говорить

по-французски. Девочка слушала, слушала — и ни од-

ного слова не поняла.

— Должно быть, улицу какую-то найти не может, ино-

странец! — наконец решила она. — А я ему не спра-

вочное бюро!

И пошла дальше своей дорогой.

Один мальчик верил в сказки. Как-то увидал на столе

старый глиняный кувшин.

— Хоттабыч, выходи! — сказал мальчик в кувшин.

Понятное дело, никто из кувшина не вышел.

Тогда мальчик начал трясти кувшин что было сил,

стучать по стенкам кувшина и царапать их ногтем.

— У-у-у-у! Выходи, Хоттабыч!

Понятное дело, опять никто не вышел.

Тогда мальчик открыл кран и стал наливать в кувшин

холодной воды.

Понятное дело, из кувшина выскочил мокрый Хотта-

быч и так встряхнулся, что забрызгал все стены до

самого потолка.

Можно верить в любые сказки, но зачем же с хоро-

шими вещами так-то обращаться?!

Одна девочка с пелёнок мечтала стать трёхкратной

чемпионкой мира в лыжных гонках на пятьдесят кило-

метров. А родители девочки и слышать об этом не

хотели. Они отдали её в музыкальную школу. Целыми

днями несчастная долбила по клавишам рояля и разу-

чивала сольфеджио.

98

Со временем из девочки выросла выдающаяся пиа-

нистка. Её отправили на международный конкурс в

Париж, где она конечно же получила главную премию.

На радостях лауреатка бросилась в ближайший мага-

зин и на все деньги купила себе вязаную шапочку, лыжи,

к лыжам палки и тренировочный костюм. Но ничего сто-

ящего из этой девочки в спорте, увы, так и не получилось.

Один мальчик рос таким невежественным, что даже

имени своего не знал. Да оно ему, кстати, и ни к чему

было. К этому мальчику никто никогда не обращался,

неинтересно было: такой уж он невежда!

Одна девочка вышла погулять после дождя. Кругом

стояли лужи, и девочка немедленно увидела в луже

своё отражение.

— Фи! — сказала девочка. — Это что же такое! Я

теперь в моём новеньком нарядном платье, с большим

розовым бантом на голове стану отражаться во всех

этих глупых дождевых лужах?!

С досады девочка топнула по луже ногой; поднялся

фонтан брызг и окатил девочку с ног до головы.

Мокрая девочка встряхнулась, отфыркалась и сказала:

— Ну вот теперь другое дело! Теперь можно и в

дождевых лужах отражаться!

Одна девочка собиралась на день рождения к своей

лучшей подруге и купила в подарок набор цветных

карандашей. Карандаши были так великолепны, что

девочка решила оставить их себе.

Она снова пошла в магазин и выбрала на этот раз

капроновые ленточки. Таких восхитительных ленточек

99

не было не только у подружки, но и у самой девочки, и,

поколебавшись, в конце концов она решила подарить

что-нибудь другое.

Девочка купила маленький симпатичный торт «Ёжик».

Кремовый ёжик в картонной коробке показался девочке

таким смешным и забавным, что она налила себе чаш-

ку чаю и отрезала кусочек.

Назначенный праздничный час приближался, а бед-

ная девочка так и сидела у себя на кухне; запивая

чаем, она одна ела торт и горько размышляла: а стоит

ли вообще дружить с такой привередливой особой,

которой ничем не угодишь?!

Один мальчик уж таким уродился, что ни скажет —

оказывается чистейшая правда.

Брякнет, бывало:

— Начинается нашествие динозавров на наш город!..

А уже со всех сторон гады чешуйчатые прут, здоро-

венные! Мальчик же не унимается:

— Потом ещё землетрясение...

Понятное дело — хря-ась, качается всё кругом, и тут

же — тр-ресь! — трещина от окраины до окраины,

земля раскололась.

Честнее мальчика, чем этот, сроду не бывало. Плохо

другое: уж больно глупым оказался. Такое болтает!..

Одной девочке мама однажды заплела в косичку ленту

и завязала белый пышный бант.

Девочке бант так понравился, что она не снимала его

тридцать два года и шесть с половиной месяцев.

И правильно сделала!

Потому что к тому времени как раз вошли в моду

серенькие пыльные и мятые бантики.

100

Один мальчик случайно обнаружил, что умеет летать.

То есть сначала ему просто захотелось подняться

над домами и посмотреть на город сверху. Не успел

мальчик обо всём этом подумать, как плавно оторвался

от земли и медленно взмыл вверх.

Внизу остались кроны деревьев, фонари... Развора-

чивалась удивительная панорама большого города.

И вдруг пролетавший мимо воробей пребольно клю-

нул мальчика прямо в нос.

Мальчик поневоле призадумался, почему другие люди

не летают.

Одна девочка долго мечтала о собаке. А мама ей

завести собаку не разрешала, сколько девочка ни

просила.

— Терпеть не могу собак, — объясняла мама.

— А кошек терпеть можешь? — наконец пошла на

уступки девочка.

— Кошек терпеть могу, — подумав, согласилась мама.

В доме появилась кошка. Через полчаса — вторая,

затем третья, четвёртая...

— Сама ведь сказала... — глядя маме в глаза, сочув-

ственно разводила руками дочь.

На шестьдесят третьей киске мама сдалась и разре-

шила девочке завести собаку.

Один мальчик увлёкся фотографией. Для начала он

отправился снимать виды города, переулочки, краси-

вые дома, крылечки. А когда проявил плёнку, на всех

кадрах было только лицо его одноклассницы Танечки

Евсеевой.

101

Мальчик перезарядил аппарат и побежал снимать птиц:

снегирей, синиц, просто воробьёв. Но на карточках вновь

выходила Таня Евсеева.

Мальчик не знал, что делать. Со вспышкой и меняя

световые фильтры, он сделал три десятка снимков цве-

тов, травинок, листьев на деревьях. А под конец сфо-

тографировал облако в небе. Получились же, как все-

гда, великолепные портреты одноклассницы Танюши.

Тогда мальчик дождался ночи, подкараулил в кухне

самого большого таракана, навёл на таракана объек-

тив... и не смог щёлкнуть затвором фотоаппарата.

Одна девочка обожала смотреть на огонь. Она глаз

не могла оторвать от костров, фейерверков и парафи-

новых свечей.

Да просто от вспыхнувшей вдруг спички.

Поэтому, когда вместе со всеми отметками в очеред-

ной раз сгорал до пепла школьный дневник этой девоч-

ки, никто особенно не удивлялся.

Одна девочка в школе случайно узнала, что планета

Земля имеет форму слегка приплюснутого шара.

Выйдя после уроков на улицу, девочка легко смогла

убедиться, что ландшафт в округе совершенно плоский,

даже намёков на какие-то выпуклости поверхности нет.

— Значит, мы живём не на планете Земля! — дога-

далась девочка.

Но никому о своём открытии не сказала, даже маме

с папой, чтобы лишний раз их напрасно не огорчать.

Один мальчик сумел на собственном опыте убедить-

ся, что посуда бьётся к счастью.

102

Когда он нечаянно разбил любимую мамину чашку,

то никому об этом не сказал и, к счастью, все поду-

мали на кота.

Одна девочка имела столь ясное представление об

идеале женской красоты и совершенства, что на экс-

курсию в Эрмитаж отправилась с крошечным карман-

ным зеркальцем.

Подолгу останавливаясь перед портретами прекрас-

ных дам всех времён и народов, написанных кистью

величайших мастеров, девочка мельком заглядывала в

зеркальце и всё больше и больше убеждалась в соб-

ственном превосходстве.

Один мальчик придумал в зоопарке дразнить бегемота.

Сорок семь минут этот мальчик кривлялся, строил рожи,

подпрыгивал перед бегемотом на одной ноге и кричал:

— Утю-тю! Улю-лю! Бр-р-р!..

Когда мальчику наконец сделали замечание, бегемот

зевнул и сказал:

— Ничего-ничего! Не мешайте ему! Пусть глупое, но

всё же развлечение...

Одна девочка была такой заботливой и вниматель-

ной к родителям, что даже сшила себе специальные

мягкие тапочки, чтобы ходить по квартире совершенно

бесшумно и ненароком не разбудить маму и папу.

Глубокой ночью она проходила на кухню и, не вклю-

чая света, на ощупь доставала банку с клубничным или

вишнёвым вареньем.

Но мама с папой всё равно всякий раз просыпались

от громкого девочкиного чавканья.

103

Один мальчик любил превращаться в кузнечика. Обер-

нётся, бывало, посреди лужка, на берегу реки, вспрыг-

нет на былинку и стрекочет, стрекочет от радости.

Однажды на берег пришла девочка с удочкой.

— Интересно, какая нужна наживка, чтобы поймать

сома? — спросила девочка.

Мальчик, как увидал девочку, сразу в неё влюбился.

— Кузнечик! — застрекотал он. — Кузнечик!

Мальчик сам, добровольно, забрался на девочкин

крючок и, вне себя от счастья, понёс нелёгкую вахту.

Но девочка так ничего и не поймала.

Обидным и презрительным щелчком она сбросила

кузнечика с крючка и сказала:

— Дурак! Лучше бы ты сомом обернулся!

— Я попробую, — пообещал добрый мальчик.

Он поднатужился. Но, видимо, что-то не то получи-

лось. Мальчик обернулся вдруг свирепым крокодилом.

Одной девочке приснился сказочный принц. Будто

сама она стояла на каком-то балконе и тут на вороном

жеребце подъехал писаный красавец, весь в кружевах

и в шляпе с перьями.

— Сударыня, предлагаю вам руку и сердце, — учти-

во произнёс принц. — Не согласитесь ли вы стать моей

женой?

Девочка на балконе вся зарделась и ответила:

— Ну!

Конь под принцем заржал, встал на дыбы и вдруг

помчал седока, не разбирая дороги.

Девочка проснулась, вся дрожа от досады:

— Да не «ну!» говорят в таких случаях, а «тпру!».

104