# Объединенный 8 номер 2020

Unknown

ДОРОГИЕ РЕБЯТА!

Вот и закончился ещё один учебный год. Многое в

нём было: открытия и потери, к примеру, ручек и грифе-

лей; километры выученных параграфов и килограммы

исписанных тетрадей; заслуженные похвалы и нагоняи

(куда же без них?) и многое другое. Мы надеемся, что

ваши головы немного потяжелели от накопленных за год

знаний. Впрочем, впереди вас ждёт загорелое, необъят-

ное лето для того, чтобы полностью опустошить их до

1 сентября.

5-й, 6-й, 7-й и 8-й выпуски журнала «Школьный вес-

тник» мы решили сделать не совсем обычным. Без тра-

диционных рубрик, чтобы они стали такими же лёгкими

и беззаботными, как ягодное дыхание лета. Держите эти

выпуски под рукой, не убирайте на дальнюю полку к

учебникам. Обещаем, что они здорово скрасят самые

знойные часы этих каникул.

Желаем сказочного лета, ярких впечатлений и до

новых встреч на страницах журнала «Школьный вест-

ник»!

2

8/2020

Александр Житинский

ЧАСЫ С ВАРИАНТАМИ*

ПОВЕСТЬ

Однако утро оказалось не мудренее, а мудрёнее. На

меня одна за другой посыпались загадки. Требовалось

проявлять величайшую изворотливость, чтобы во мне

не заподозрили самозванца.

Когда я проснулся, жены, слава богу, рядом не было.

Зато тут же прибежала девочка лет семи, с косичками и

бантиками, и с криком «Доброе утро, папочка!» броси-

лась меня целовать.

— Доброе утро, — сказал я. — Как тебя зовут?

— Даша... — удивлённо протянула она, но тут же

засмеялась, подумав, что я шучу.

Я тоже рассмеялся, хотя и не думал шутить.

Я накинул какой-то халат, оказавшийся маловатым, и

прошмыгнул в ванную, стараясь, чтобы меня не замети-

ли. Там я наконец разглядел себя в зеркало. Отврати-

тельная усатая рожа. Недолго думая, я схватил бритву,

помазок и мигом сбрил усы. Я брился впервые в жизни,

поэтому слегка порезался.

Я догадывался, что мне в ближайшее время предсто-

ит очень многое сделать впервые в жизни. Где часы,

будь они прокляты?!

Я вышел из ванной, получил лёгкий нагоняй от жены

за то, что надел её халат, а также за сбритые усы и,

обнаружив в шкафу мужскую одежду, подходящую по

размеру, облачился в неё.

*Окончание. Начало читайте в № 7 за 2020 год.

1

Когда я вышел на кухню, там уже кончали завтракать

Петечка и Светка. Сестра очень изменилась, стала пыш-

ной дамой. Мне хотелось её обнять, но я посчитал это

неуместным.

Вдруг мною овладело беспокойство. Где же мама? Где

отец? Я вдруг понял, что в нашей трёхкомнатной квар-

тире проживают теперь только моя и Светкина семьи.

Неужели родители... Нет, этого не может быть! Но не

спрашивать же об этом!

Я наспех позавтракал, стараясь подавить беспокойство

и жалуясь на головную боль. Светка с Петечкой убежали

на работу. Я пока не понял, на какую. Однако меня больше

занимало собственное место в жизни. Куда мне-то идти?!

— Отведи Дашку в школу, — распорядилась Татьяна. —

Я тебя подожду.

Мы с дочерью вышли на улицу, и я повёл её в свою

школу, рассудив, что Даша учится именно там.

Я угадал. В школе я заметил двух-трёх знакомых учи-

телей, правда сильно постаревших. Уже выходя из гар-

дероба, столкнулся с Ксенией Ивановной.

— Серёжа, здравствуй! — она обрадовалась.

— Здравствуйте, Ксения Ивановна!

— Давно тебя не видела. Как наши?

Ей-богу, я хотел бы это знать больше неё.

— Работают... — отвечал я со вздохом.

— Ну заходи как-нибудь ко мне, поболтаем. Сейчас

некогда, — она поспешила по коридору всё той же лёг-

кой походкой.

Я вернулся домой, хотя туда не хотелось. Татьяна уже

была при параде, ждала меня. Я получил чёткие указа-

ния: купить после работы картошки и помидоров, захва-

тил портфель, и мы вышли на улицу.

2

Оказалось, что у нас есть машина. «Жигули» неизве-

стной мне модели. Зачем же тогда Петечка предлагал

какую-то тачку? Но этот вопрос уступил место другому.

Я понял, что не умею водить.

— Голова раскалывается, — сказал я, дотрагиваясь

до лба. — Может, ты поведёшь? — рискнул спросить я,

не уверенный, что моя жена умеет это делать.

Она пожала плечами и села за руль. Облегчённо

вздохнув, я устроился рядом.

— Завези сначала меня, — попросил я.

— А я пешком пойду?

— Нет, мне машина сегодня не нужна... («Мне она

вообще не нужна, чёрт её дери!» — подумал я в скоб-

ках.) Я на метро приеду.

— Как знаешь...

Она строила из себя обиженную. Вероятно, за то, что

я вчера так поспешно смылся. А может, за усы. Ладно,

это не самое главное! Сейчас работать надо.

Жена привезла меня к большому новому зданию. В

него входили люди. Как назло, у дверей не было ника-

кой вывески. Я пошарил по карманам и нашёл пропуск.

Там, рядом с моею фотокарточкой, было написано, что

должность моя — ведущий специалист, а отдел имеет

номер семнадцать.

«Хотелось бы всё-таки узнать — специалист по

чему?» — не без злорадства подумал я.

Я чмокнул жену в щёку, посчитав, что так будет есте-

ственно, и смешался с толпой сослуживцев. Честное

слово, я себя чувствовал гораздо хуже Штирлица в став-

ке Бормана. На всякий случай я кивал всем подряд.

Многие отвечали мне тем же.

Вы никогда не пробовали искать своё рабочее место в

учреждении, где вы служите? Смею заверить, что это

3

занятие принадлежит к разряду увлекательнейших. Тем

более когда на дверях нет ни единой таблички. Прошагав

с деловым видом по однообразным коридорам нескольких

этажей, я понял, что этот метод не годится. «Сейчас возьму

и спрошу!» — мстительно подумал я. Но было неудобно.

Везде что-то докрашивали, подстругивали, подвинчи-

вали. По всей видимости, наше учреждение только-толь-

ко вселилось. Мне попался плотник с деревянным ящи-

ком, откуда торчали инструменты.

— Пожалуйста, зайдите в семнадцатый отдел, —

дерзко сказал я. — У нас форточка не закрывается.

— Знаю, — проворчал он. — Дойдёт очередь...

— Нет, пожалуйста, сейчас. Дует. — Я был непрекло-

нен.

Он взглянул на меня с неудовольствием, повернулся

и пошёл по коридору обратно. Я последовал за ним.

Плотник привёл меня в мой отдел. Он находился на

втором этаже. В комнате стояли пять столов. Четыре

были заняты сотрудниками: тремя женщинами и одним

молодым человеком лет двадцати трёх.

Я поздоровался...

— Здравствуйте, Сергей Дмитриевич! Вы мне ужасно

нужны. Необходимо подписать письма. Пётр Тимофее-

вич уже заходил, интересовался... — с ходу затаратори-

ла одна из женщин, самая молодая.

Я кивнул и сел за свободный стол. Плотник, ворча,

приступил к форточке, которая и в самом деле не зак-

рывалась.

Сотрудница положила передо мной письма, отпеча-

танные на машинке, и я расписался против своей фами-

лии, мысленно поздравив себя с началом трудовой де-

ятельности.

4

— Как-то странно вы сегодня расписываетесь... —

удивилась она.

— Всё течёт, всё меняется... — пошутил я, с тоской

вспоминая родной XX век и безмятежные школьные годы.

До обеда мне удалось установить, что начальник отде-

ла Пётр Тимофеевич сидит в соседнем кабинете, а в этой

комнате я — самый главный. Тщательно обследовав стол

под видом уборки, я обнаружил, что наш отдел занимает-

ся чем-то связанным с экспортом электродвигателей. В

папках лежали контракты, протоколы, договора, многочис-

ленные письма. На многих из них стояла моя подпись. Я

узнал, как она выглядит, и стал тайком тренироваться. До

обеда мне прислали ещё четыре письма и два контракта.

На телефонные звонки я попросил отвечать сотрудников,

ссылаясь на ту же головную боль.

Но всё это чепуха. Самое главное то, что я нашёл

часы. Они лежали в нижнем ящике письменного стола,

под грудой папок, и были аккуратно запаяны по ободоч-

ку, так что раскрыть их не представлялось возможным.

«Предусмотрительным стал, паразит!» — мысленно

обругал я себя, то есть того Сергея Мартынцева, кото-

рый приготовил мне все эти сюрпризы. Вообще я себе

что-то не очень нравился.

Подгоняемый сердобольными соболезнованиями под-

чинённых, я перед обедом зашёл к начальнику и от-

просился, пожаловавшись на невыносимую головную

боль. Очень хотелось представиться, я с трудом удер-

жался от этого. Начальник был лет сорока, аккуратный,

застёгнутый на все пуговицы. Впрочем, я тоже.

Здесь все были застёгнуты, как я заметил.

— Пожалуйста, Сергей Дмитриевич, идите лечитесь.

Если расхвораетесь, полежите дома. Не забудьте только к

понедельнику подготовить справку, — сказал начальник.

5

— Хорошо, — сказал я, сжимая в кармане часы.

Я вылетел на улицу, как на крыльях. Свобода! Захоте-

лось мороженого и в кино. Интересно, что идёт в кино в

2000 году? А что в магазинах? Но я вспомнил, что я

теперь человек семейный, и отправился в овощной. Там

были те же картошка и помидоры, что в XX веке.

Набив портфель овощами, я поспешил домой, чтобы

продолжить свои исследования. «Кстати, неплохо было

бы разыскать паяльник», — подумал я.

Ключ я нашёл в кармане. Отпер дверь и быстро обе-

жал квартиру, как вор. Мне повезло: дома никого не было.

«А как же Дашка? — вдруг подумал я. — Уроки в первом

классе давно уже кончились. Может, она на продлён-

ке?» Странно, что я подумал о ней. Впервые сегодня

увидел. С другой стороны, дочь как-никак. Рассказать

бы это Толику с Максом — померли бы от смеха!

Но мне было не смешно. Я методично принялся ис-

следовать квартиру, надеясь добыть драгоценную ин-

формацию относительно второй половины прожитой

мною жизни.

Я быстро обнаружил, что Светка с мужем живут в

бывшей комнате сестры, мы с Татьяной — в моей, а

наши дети обитают в бывшей комнате родителей, раз-

делённой ширмочкой. Затем я приступил к детальному

изучению своей комнаты.

Сразу бросился в глаза видеомагнитофон. Я приме-

тил его ещё утром, сомневаясь, не ошибся ли? Провер-

ка подтвердила: видеокассетник, японский. Видимо, отец

привёз его из Японии уже после моего прыжка сюда.

Видеокассет было довольно много.

Моего старого магнитофона не оказалось, зато звуко-

вых кассет было полно, среди них и старые, известные

6

мне. Гитар было две — акустическая и электрогитара.

Интересно, зачем она мне? Неужели я умею играть?

Из документов, обнаруженных в ящике стояла, я ус-

тановил, что наш брак с Татьяной зарегистрирован во-

семь лет назад. Её девичья фамилия оказалась Бессо-

нова. Я также нашёл копию своего диплома. Профес-

сия у меня была — экономист. Это ещё куда ни шло.

Мог ведь оказаться врачом. Выкрутиться было бы труд-

нее, хотя если участковым — то можно. Они всем про-

писывают одно и то же.

Из многочисленных отцовских открыток я узнал, что

папочка за эти годы ещё трижды объехал весь земной

шар. Это меня не удивило. Сведения были скудные,

согласитесь. Главное, ничего о маме. Я стал перебирать

видеокассеты, и тут мне повезло. Как видно, мой двой-

ник или предшественник, не знаю, как его называть, —

одним словом, Мартынцев, который жил здесь до меня,

любил снимать на видеоплёнку памятные семейные

события. На кассетах были карандашные надписи: «Рож-

дение Никиты», «Никите годик», «Выпускной вечер»,

«Проводы в армию», «Свадьба» и так далее. Последней

в этом ряду стояла кассета с надписью «Даша идёт в

школу». Она была снята три недели назад.

Я начал с неё. Полчаса ушло на овладение японской

техникой. И вот на экране появилась Даша с букетом,

рядом с ней Татьяна, а с другой стороны — мама! Вот

счастье! Мама жива и здорова и выглядит почти так же!

Я чуть не подпрыгнул от радости.

Быстренько просмотрев сюжет в ускоренном темпе,

отчего вся моя семья прыгала и бегала на экране, как в

фильмах Чаплина, причём раза два мелькнул и я —

какой-то нелепый, чему-то радующийся, — я перешёл к

другим плёнкам.

7

Я узнавал своё прошлое в ускоренном темпе. Бегали,

смешно обнимаясь и позируя, люди на экране, среди

которых я временами узнавал знакомые лица; уезжали

поезда, взлетали самолёты... Какой-то чужой человек с

моим лицом вводил невесту в зал Дворца бракосочета-

ний, выносил свёрток с младенцем из родильного дома,

получал аттестат зрелости...

Я вдруг подумал, что ничего этого уже не будет в моей

жизни. Я уже проскочил.

Внезапно я увидел себя на сцене с гитарой. Я пере-

ключил скорость на нормальную. Я пел в составе ан-

самбля из четырёх человек на каком-то студенческом

вечере. Песня была мне незнакома. Потом на сцену

вышел ведущий и сказал: «Группа “Сальдо” — Сергей

Мартынцев, Владимир Ряскин, Роберт Арутюнян, Глеб

Старовский».

Они опять запели. То есть мы запели. Песня была

ничего, с душой. Мне понравилось.

Я прослушал концерт до конца. Плёнка уже кончалась,

как вдруг появилось изображение какой-то свадьбы — не

моей, а другой, потому что свою я уже пробежал. У нас

всё было как у людей. Здесь же праздновали с излишней

помпой, в потрясающем банкетном зале... Видимо, свадьба

была записана раньше концерта, а потом стёрта, так что

остался лишь кончик с танцами. Я увидел себя — я был

пьяный, неуклюже пытался танцевать. Наконец камера

выхватила невесту и жениха. Я вздрогнул: это были Ма-

рина и Толик. Я выругался самым страшным ругатель-

ством, которое знал. Плёнка кончилась.

«Надо искать паяльник, распаивать часы и двигать

отсюда», — подумал я апатично. Но куда? Теперь было

всё равно — что вперёд, что назад.

8

Хотелось увидеть маму. Но как её разыскать? Я пере-

листал все записные книжки. Маминого телефона не

было. Естественно, кто же записывает в книжку мамин

телефон! Его знают на память.

Прибежал из школы Никита. Он был без косичек.

Впрочем, тут же заплёл их и переоделся с явным наме-

рением куда-то удрать.

— Ты бабушкин телефон не помнишь? Выскочило из

головы, — сказал я.

— Нет, не помню, — он уже был в дверях.

— Странно. Ты разве не звонишь ей?

— А зачем? Она квартиру не хочет менять. Из-за неё

живём тут как сельди в бочке!

— Что-то я не пойму. Да постой ты! Какую квартиру?

— Дядя Серёжа, ты не заболел? Бабка не хочет ме-

нять прадедову квартиру. Не хочет ехать в однокомнат-

ную. Вредина!

Он убежал.

Я тут же оделся и поехал по дедову адресу.

Мать встретила меня как-то равнодушно. Я даже опе-

шил. Всё казалось, что мне должны бросаться на шею

после шестнадцатилетнего отсутствия. Может, мы с нею

вчера виделись.

Но мы вчера не виделись, как вскоре выяснилось.

Я разговаривал с нею так, как вчера, на кухне, когда

мы в последний раз ужинали вместе — там, в моей

юности. Её, кажется, это удивило. Она потихоньку меня-

ла тон, будто оттаивала. Начала улыбаться, но как-то

робко, ещё не веря.

— Ты сегодня не такой, как всегда... — сказала она.

— Почему?

— Разговариваешь по-человечески.

9

А мы пока разговаривали на простые темы: как здоро-

вье, о Дашиной учёбе... Тут я воспользовался видеофиль-

мом, сюжет которого толково пересказал. Пришлось

немного пофантазировать.

— Нет, ты сегодня совсем другой, — сказала она. —

И усы сбрил. Правильно сделал, мне они совсем не

нравились.

Я вдруг взял её руку, поднёс к губам и поцеловал.

— Помнишь, тут был порез? Уже зажило? — спросил

я. — Ты чистила рыбу, потом мы сидели на кухне... И

Никита толкался изнутри у Светки...

Мама заплакала:

— Господи, как давно это было. Неужели ты по-

мнишь?..

Она поцеловала меня. Мне стало спокойно и хорошо,

как в детстве.

— Мама, это было вчера...

— Да, будто вчера, ты прав...

— Мама, это правда было вчера.

И я стал рассказывать. Всё с самого начала. Мать

слушала сначала с беспокойством, но через минуту лицо

её прояснилось — она поверила.

— Да-да... Смерть деда. Я тоже от неё веду отсчёт.

Очень многое после неё стало меняться. Ты резко изме-

нился. Я приписала это переходному возрасту. Ты стал

злее и циничнее. Почему-то был обижен на деда. Од-

нажды в сердцах сказал, что дед тебя обманул.

Да, это бушевал в прошлом мой двойник, мой брат,

мой однофамилец. Я улетел, а он остался. Он остался

и решил, что часы на этот раз не сработали. Завод кон-

чился. Наверное, он пытался прыгать ещё и ещё, но я

прихватил с собой полюс гравитации, оставив ему лишь

10

красивую оболочку — точную копию часов в простран-

стве прошедшего времени.

Неудивительно, что он запаял их со злости. Хорошо,

не выбросил. Я вдруг с ужасом подумал, что мой двой-

ник, оставляемый в прошлом, уже не может пользовать-

ся волшебной силой часов, а значит, они теряют для

него ценность. И в то же время исключительно от него

зависит, где я найду часы при скачке в будущее. Сегод-

ня нашёл на службе, а ведь мог вообще не найти. Он

вполне способен был их продать, например... Меня про-

шиб холодный пот от этой мысли. Чего-то я ещё не по-

нимал в механизме действия часов. А мама и вправду

уже разговаривала со мной так, будто мы не виделись

шестнадцать лет. Она рассказывала мне мою жизнь,

какой она её наблюдала со стороны, и это было гораздо

прозаичнее тех телевизионных праздников, которые по-

казал мне видеомагнитофон.

В десятом классе я поступил в вечернюю музыкаль-

ную школу, а потом, уже в финансово-экономическом,

стал играть в ансамбле. Я и сейчас в нём играю «на

танцульках», как выразилась мама. Мы в том же соста-

ве — все уже взрослые люди — мотаемся по пригоро-

дам и играем на молодёжных вечерах. За это хорошо

платят. «Теперь понятно, на какие деньги я купил маши-

ну», — подумал я.

Вернувшись из армии, я устроился в своё учрежде-

ние. Мама не смогла точно сказать, как оно называется.

«Электровнешторг...» и ещё несколько обрубков слов —

это не совсем точно. Меня устроил отец, пользуясь свя-

зями. Теперь я чиновник.

По словам мамы, у меня не осталось проблем в жиз-

ни, кроме одной — квартиры. Так же как у Светки. Мы с

11

сестрой, а в особенности Петечка, требовали размена

двух больших квартир — дедовой и нашей — на четыре

маленьких. Но мать не соглашалась.

— Постой, почему на четыре? — не понял я.

— Две вам и две нам с отцом.

— Как это?..

— Серёжа, мы с отцом развелись, когда ты был ма-

леньким. Мы уже давно чужие люди. Нас связывали

только дети, а теперь вы выросли...

«Хорошенькие дела...» — подумал я.

— Эта квартира, — мать окинула взглядом дедовский

кабинет, где всё осталось на своих местах, — единствен-

ное, что сохраняет память о нашей семье. Жаль, что вы

и ваши дети этого не понимаете.

Мама подошла к письменному столу, открыла ключиком

средний ящик и вытащила толстую тетрадь. Я узнал её,

так как видел совсем недавно. Это были мемуары деда.

— Здесь кое-что написано для тебя,— мама протяну-

ла мне тетрадь. — Я многого не понимала, я же не знала

о часах, а дед писал так, что непосвящённый не догада-

ется... Я ещё не показывала тебе. То есть тому... Но он

ведь тоже мой сын! — вдруг возмутилась мама. — Я

считала, что он... ты... в общем, недостоин.

Я взял тетрадь, перелистнул её. Страницы с обеих

сторон были покрыты ровным бисерным почерком деда.

— Мама, что же мне делать?

— Жить, Серёжа. Просто достойно жить. Ты ведь

ещё не занимался этим по-настоящему. Ни в одном из

вариантов.

Значит она считала, что те шестнадцать лет, которые

провёл на её глазах мой благополучный двойник, тоже

не были жизнью? Тогда чем же?

12

«Так испохабить собственную жизнь!» — в отчаянье

подумал я.

— Где отец?— спросил я.

— Он в Бризании... Ах, ты же не знаешь... Это в

Африке. Новое государство. Когда приезжает, живёт

здесь, в соседней комнате.

Мне необходимо было срочно всё обдумать и прочи-

тать мемуары деда. Я спросил, могу ли я остаться в

комнате отца. Домой мне совсем не хотелось. Я боялся

даже представить себе момент, когда нужно будет снова

лезть под одеяло к жене.

— Смотри, Таня может рассердиться, — сказала мама,

но я понял, что она рада.

— Понимаешь, ма... — я мучительно покраснел, не

зная, как сказать ей об этом. —Я не умею... быть мужем.

— Вот оно что, — мама улыбнулась. — А я думала,

ты уже научился в своих путешествиях по времени.

— Да вот как раз времени-то и не было... — я развёл

руками.

— Ну это не самое главное для того, чтобы стать

мужем, — мама стала серьёзной. — Тут как раз совсем

необязательно иметь голову на плечах. Хотя... голова

нигде не помешает. Не волнуйся, Серёжа. Ты сам не

заметишь, как это произойдёт.

«Хорошенькие дела...» — опять подумал я.

И всё же я не очень стремился побыстрее перейти

этот рубеж. Поэтому позвонил Татьяне и довольно сухо

сказал, что заночую у матери, она неважно себя чув-

ствует.

По голосу жены я понял, что она в полном недоуме-

нии. По-видимому, подобная чуткость была мне раньше

не свойственна.

13

С волнением углубился я в мемуары деда, открывая

для себя его жизнь, которая ранее была известна мне

лишь в отрывках. Я читал жадно, надеясь уловить в

написанном совет или хотя бы намёк на то, как мне жить

дальше. Для кого же писал дед, если не для меня? Я

рассматривал его судьбу, всё время помня о том, что в

руках у него находилась волшебная вещь, имелась чу-

десная возможность каждую минуту изменить ход сво-

его существования и испробовать новый вариант судь-

бы. Но вскоре я почувствовал разочарование. Жизнь

деда складывалась так, будто от него ничего не зависе-

ло. Начиная с девятнадцати лет она текла по строгим

флотским законам, причём отсутствие выбора, казалось,

совсем не тяготило его. Наоборот, он находил какое-то

непонятное удовлетворение в исполнении приказов и

предписаний, многие из которых казались мне идущими

вразрез с его собственными желаниями.

Дед попал во флот по комсомольскому набору*, когда

учился на втором курсе юридического факультета уни-

верситета. Выходило, что он совсем не намеревался

стать моряком, а хотел быть юристом, однако никакого

сожаления по поводу такого неожиданного поворота судь-

бы я не встретил на страницах его мемуаров.

После окончания военно-морского училища дед полу-

чил назначение на Крайний Север. Там он командовал

*Комсомольский набор, или призыв — распространённый в

СССР способ привлечения молодёжи к участию в крупных

стройках или службе в армии. Комсомольская организация

обращалась к своим членам, то есть практически ко всем

молодым людям, с просьбой помочь стране в трудной ситу-

ации и, например, отправиться служить на флот или поехать

работать в районы Крайнего Севера. На такие призывы от-

кликались многие тысячи людей.

14

тральщиком, потом эскадренным миноносцем. В этой

должности его застала война.

Страница за страницей были посвящены описанию

будничной флотской службы: походы, стоянки, ремонты,

обучение молодых матросов, учения, парады... О семей-

ной жизни дед писал скупо. Фраза, посвящённая появ-

лению на свет моего отца, выглядела так: «Сын Дмит-

рий родился в июле сорок первого года, когда я не мог

уделить этому событию должного внимания. Назван в

честь деда».

И только тут, в описании первых дней войны, я обна-

ружил скрытое упоминание о том, что дед всё-таки вос-

пользовался часами. Цитирую:

«Война началась неожиданно для многих, хотя её при-

ближение ощущалось всеми. Я не был исключением. Мне

казалось, что в запасе ещё есть какое-то время — может

быть, год или два. В начале мая моё судно встало на

ремонт в доках базы. Первый день войны мы встретили

со снятой для переборки машиной и полностью размон-

тированными торпедными аппаратами. Если бы знать за

месяц, мы успели бы в аварийном порядке закончить

ремонт. Однако я нашёл способ достойно подготовиться

к испытаниям. Уже на следующий день корабль вышел в

море на боевое патрулирование».

Ясно, что за несколько часов вернуть на корабль ра-

зобранный дизель и восстановить вооружение невозмож-

но. Дед вернулся на месяц назад, чтобы лучше подгото-

виться к войне. Это был тот единственный в жизни слу-

чай, о котором он упоминал.

Кстати, насколько мне известно, он не сделал даже

попытки за этот месяц эвакуировать семью в более

надёжное место, чем военный городок плавбазы, ко-

15

торый уже в первые дни войны подвергся бомбарди-

ровкам врага.

Окончание войны дед встретил капитаном первого

ранга, кавалером орденов Нахимова и Красного Знамени.

Затем он окончил Академию Генерального штаба,

командовал крупными флотскими соединениями, пре-

подавал, вышел в отставку, а в последние годы входил

в Совет ветеранов.

Жизненный путь деда представлялся мне ясным и

логичным, несмотря на то что подчинялся железной

необходимости воинских порядков.

Нельзя сказать, что он не делал в жизни ошибок. О

них дед писал с беспощадной прямотой, но нигде в его

мемуарах я не уловил намёка на то, чтобы попытаться

исправить ошибку с помощью имеющегося в его владе-

нии прибора. Это меня крайне удивило и даже раздоса-

довало, поскольку, на мой взгляд, свидетельствовало

либо о его ограниченности, чему я не очень верил, либо

о постижении им какой-то тайны жизни, в которую я не

был посвящён. Вслед за жизнеописанием, занимавшим

большую часть тетради, шли разрозненные по виду

заметки, представлявшие собою результат наблюдений

и размышлений. Привожу некоторые из них.

«Неизбежность смерти слабых людей приводит к без-

действию, а сильных заставляет работать с удвоенной

энергией».

«Как бы я жил, если бы начал жизнь сначала? Я много

размышлял над этим, ибо имел разнообразные задатки,

как всякий живой человек, и неизменно приходил к вы-

воду, что прожил бы её точно так же. Следовательно, я

доволен ею, не так ли? Да, но только в том смысле, что

не сделал в жизни ни одного поступка, противного моей

16

совести, то есть прожил её достойно. Сейчас, глядя

смерти в лицо, я понимаю, что сознание достойно про-

житой жизни есть главный и необходимый её итог, а

пережитые трудности, лишения, ошибки и неудачи лишь

придают достоинству необходимую серьёзность».

«“За двумя зайцами погонишься — ни одного не пойма-

ешь”, — гласит народная мудрость. Она таким образом

указывает на разумность погони за одним зайцем. Но

стоит ли за ним гоняться? Жизнь — это не погоня за

зайцем».

«Трижды я оказывался в ситуациях предельно крити-

ческих: дважды на тонущем корабле и однажды, как ни

странно, на ковровой дорожке одного кабинета. Все три

раза я имел время, чтобы изменить ситуацию на более

благоприятную, но ни разу не воспользовался этим.

Почему? С судьбой нужно сражаться честно. Либо чес-

тно победить её, либо так же честно умереть».

«Внуку. У людей в районе шеи, под кадыком, есть так

называемая вилочковая железа. Тимус — по латыни. Она

достигает наибольшей величины у грудных младенцев,

к старости сходит на нет. Предполагают, что деятель-

ность этой железы как-то связана со старением, с про-

теканием биологического времени жизни организма».

«Если бы смерти не было, её следовало бы изобрес-

ти».

«Хотел бы я снова стать молодым? Как ни странно,

нет. Люди, мечтающие о возврате молодости, не отдают

себе отчёта в том, что её очарование заключается преж-

де всего в новизне ощущений, а не в избытке сил. Ста-

рость — понятие не энергетическое, а информацион-

ное. Начать жизнь сначала можно лишь молодым ста-

ричком».

17

«Необходимость прожитой жизни определяется не тем,

насколько твоя судьба совпала с собственными пред-

ставлениями о ней, а тем, насколько совпала она с ис-

торической жизнью народа того времени, когда ты жил».

Я закрыл тетрадь. Это было как приговор.

Достал он меня всё-таки, мой дед. Из-под земли до-

стал. Из покинутого мною пространства достал.

Всё это он понял и рассчитал, не прибегая к экспери-

менту, задолго до того, как я начал свои прыжки и ужим-

ки. А я, как последний дикарь, как трёхлетний младе-

нец, баловался блестящей игрушкой, считая себя исклю-

чительной личностью.

Моя судьба не совпадала ни с собственными пред-

ставлениями, ни с исторической жизнью народа.

Да и что, собственно, было исторической жизнью

народа в то время, когда я метался по пространствам?

На этой ровной исторической поверхности не наблюда-

лось ни одной революции, ни одной индустриализации,

ни одной войны... Судя по рассказам мамы и кадрам

видеокассет, я прожил свою маленькую жизнь так же,

как миллионы сограждан — в необременительной борь-

бе за благополучие, за наиболее полное удовлетворение

моих растущих потребностей. Я уже почти выиграл эту

борьбу, если не считать квартиры. А мне только трид-

цать три года. Что же я стану делать дальше?

Несмотря на то что я жил так же, как большинство,

что-то мешало мне признать мою жизнь эквивалентной

исторической жизни народа. Но неужели отсутствие ка-

таклизмов? Нет, это абсурдно. Отсутствие высоких це-

лей и идеалов?

Но почему, бог мой, почему они были у деда? Откуда

он их черпал? Откуда брал их его отец — профессио-

18

нальный революционер и политкаторжанин? Неужели я

настолько испорчен и себялюбив, что не желаю народу

счастья, а борюсь только за своё — непогрешимое и

бесталанное, как будильник? Где он — народ?!

Я со злостью отшвырнул тетрадь. Я был зол на деда.

Зачем ему понадобилось искушать меня? Я прожил бы

свою тихую жизнь как придётся, не задумываясь о её

смысле. Теперь же приходится решать уравнение со

многими неизвестными.

Я достал из кармана записную книжку и стал её лис-

тать. Захотелось встретиться с друзьями, чтобы проверить,

как они прожили этот период. Книжка меня поразила.

Она была устроена по функциональному принципу.

Фамилии в ней практически отсутствовали, записаны

были лишь имена, изредка с отчествами. Вместо фами-

лий имелись краткие пояснения; к какой сфере принад-

лежит абонент. Род занятий и оказываемых услуг. Поче-

му-то эти слова тоже были написаны с заглавных букв.

Коля Джинсы, Марк Петрович Колбаса, Елена Серге-

евна Зубы, Аллочка Авторучка, Надежда Тимофеевна

Билеты, Саша Зонт, Николай Иванович Запчасти.

Или же другая группа: Миша Внешторг, Галочка Мини-

стерство, Семён Трофимович Референт.

Встречались абоненты, не поддающиеся никакой рас-

шифровке. В основном женщины. Вера Адлер, Лена

Белые Ночи, Люсенька Телогрейка и даже Эльвира Гоп-

со-смыком.

Решительно потряс меня Иван Иванович Бубу. Я ре-

шил, что это какой-то неизвестный мне вид услуг или

продукт, появившийся в самом конце двадцатого века, и

неожиданно позвонил по его номеру. Трубку поднял

мужчина.

19

— Слушаю.

— Иван Иванович?

— Он.

— Это Серёжа...

— М-м...

— Мартынцев.

— Извините, не припоминаю. Вы чем, так сказать,

богаты? Чему мы, так сказать, рады?

«Чем же я богат? — подумал я. — Экспортными элек-

тродвигателями? Танцами?.. Скорее танцами».

— У нас ансамбль, — сказал я.

— Ах, «Сальдо»! Так бы и сказали. Пока ничего нет.

— А когда будут?

— В следующем квартале. Звоните.

Он повесил трубку. «Бубу будут в следующем кварта-

ле», — меланхолично подумал я и набрал номер Макса.

Он значился в записной книжке под своей настоящей

фамилией. Я волновался. Как меня встретит старый

друг? Ответил мне женский голос. Я узнал маму Макса.

— Здравствуйте, Ольга Викторовна. Это Мартынцев.

— Серёжа? — удивлённо спросила она после паузы.

— Максим дома?

— Да... Сейчас я позову.

Трубку довольно долго никто не брал. Затем послы-

шалось шуршание, и голос Макса произнёс чётко и сухо:

— Я же сказал тебе, чтобы ты не звонил. Нам не о

чём разговаривать.

Вслед за этим последовали короткие гудки.

Я повесил трубку, разделся и лёг спать на отцовском

диване, где мама уже приготовила мне постель.

Я долго не мог заснуть. Смотрел на политическую

карту мира, будто светящуюся в темноте комнаты на

противоположной стене.

20

«Чужое... Чужое пространство...» — повторял я про

себя, уже зная, что останусь в нём надолго, может быть,

навсегда, потому что после всего, что я узнал, я не мог

себе позволить удрать из него в лучшие пространства и

времена. Необходимо было жить тут, пытаясь по мере

сил исправлять ошибки предшественника.

Я был готов его убить, то есть убить себя, растеряв-

шего за каких-нибудь шестнадцать лет друзей, высокие

порывы и идеалы юности. Мне показалось, что тихо

улизнуть в другое пространство было бы подлым по

отношению к Сергею Мартынцеву, который здесь силь-

но помельчал и омещанился. Как-никак я отвечал за него,

ведь он был моим двойником. Я решил ему помочь.

Утром я отправился на работу с твёрдым намерением

начать новую жизнь. На этот раз без помощи часов, по

собственной инициативе.

Я проработал до обеда, ещё раз убедившись, что

служба моя вполне посильна для человека с незакон-

ченным средним образованием, каковым я по сути и

обладал. Я даже принял какую-то делегацию и весьма

толково заключил контракт на поставку электробритв в

какую-то страну, появившуюся в мире на рубеже веков.

После обеда я пошёл к начальнику отдела и положил

на стол заявление об уходе.

— Не понимаю вас, Сергей Дмитриевич, — он прочи-

тал заявление и поднял на меня глаза. — Вам что-ни-

будь не нравится?

— Да.

— Что же? Оклад? Режим? Отношения?

— Я, — сказал я.

— Не понял…

— Я себе не нравлюсь.

21

Он подумал, отложил заявление:

— Директор будет возражать.

— Но я ведь имею право, не так ли?

— Право — это право, а долг — это долг. Подумайте, —

сказал он, давая понять, что разговор окончен.

На следующий день мне приказом прибавили оклад,

а начальник в разговоре объяснил мне, что мой уход

сейчас крайне несвоевременен, поскольку учреждение

только что пережило реконструкцию, переезд, так что не

стоит увеличивать организационные трудности. Я про-

должал подписывать бумаги и принимать делегации. По-

пытка начать новую личную жизнь также закончилась

полным провалом.

Во-первых, для начала мне всё-таки пришлось стать

мужем Татьяны. Мама оказалась отчасти права: это не

потребовало особых умственных усилий, хотя было зре-

лищем смешным и жалким, если бы кто-нибудь смот-

рел. Как ни странно, моя жена вдруг переменила ко мне

отношение, стала ласковой, мягкой и даже красивой, чёрт

возьми! Она стала мне нравиться больше. А сама так

просто влюбилась в меня без памяти, всё время повто-

ряя, что этого она ждала очень долго. Я никак не мог

взять в толк — чего она ждала?

Разговаривать после всего этого о разводе было про-

сто глупо. Зачем? На каком основании?

Во-вторых, Дашка. Я почти с ужасом стал замечать,

что с каждым днём эта незнакомая, но симпатичная

девочка буквально внедряется мне в душу, занимая там

всё больше места. Лишённый в детстве отцовского вни-

мания и просто общения с отцом, я теперь будто ис-

правлял его ошибку, отдавая дочери всё свободное вре-

мя. Это обстоятельство тоже не могло не укрепить се-

мейную жизнь, тогда как я намеревался её разрушить.

22

По существу, новую жизнь удалось начать лишь в

одном пункте: я перестал быть членом ансамбля «Саль-

до», поскольку не умел играть на гитаре, а там это было

совершенно необходимо. Мне пришлось выдержать не-

приятный разговор с коллегами и даже заплатить им

неустойку за те концерты, которые уже были назначены.

Естественно, это не могло пройти незамеченным в

семейной жизни. Потеря весомой прибавки к зарплате

плюс неустойка снова отодвинули от меня жену, чему я

был, честно говоря, рад. Меня уже начинали раздра-

жать её ласки.

Короче говоря, эффект был незначительный. Сергей

Мартынцев всячески сопротивлялся моему вмешатель-

ству в его жизнь. Он устроил её весьма прочно, с надёж-

ной круговой обороной.

Поняв, что грубым наскоком я ничего не добьюсь, я

решил потихоньку видоизменять свою жизнь в сторону

улучшения. Для начала нужно было вернуть старых

друзей. Задача осложнялась тем, что я не совсем чёт-

ко представлял, из-за чего мы расстались. Относитель-

но Толика и Марины ещё можно было догадаться. Ве-

роятно, мне было тягостно поддерживать отношения с

бывшим приятелем и его женой, которая когда-то была

моей первой любовью. Но что нарушило нашу дружбу

с Максом?

Я набрался духу и поехал к нему. За те несколько

недель, что прошли с момента моего прыжка, ни Макс,

ни Толик, ни Марина ни разу мне не позвонили.

Максим открыл мне дверь. Он был в расстёгнутой

старой рубашке и трикотажных спортивных брюках. С

первого взгляда я понял, что друг мой сильно переме-

нился. Вместо весёлого, уверенного в себе человека,

23

признанного лидера и баловня судьбы на меня смотрел

нервный, подозрительный субъект с взъерошенными

волосами и взглядом отпетого неудачника.

— Пришёл? — с вызовом сказал он.

— Пришёл. Пустишь? — сказал я как можно друже-

любнее.

Он дёрнул плечом:

— Проходи.

Я зашёл в квартиру, где не раз бывал в юности. В ней

царило запустение. Прежний уютный дом превратился

в сарай, где без всякого смысла и порядка раскиданы

были предметы мебели и гардероба. Посреди прихожей

валялся спущенный футбольный мяч, морщинистый, как

урюк. С голой лампочки свисала серебристая мишура,

оставшаяся, по всей видимости, с празднования прошло-

го Нового года. На пыльном зеркале пальцем было на-

писано: «Я пошёл в кино». В комнате было не лучше.

Я уселся на продранный диван, утонув в нём почти

до пола, причём в меня со стоном впилась изнутри

железная пружина. Максим уселся на стул верхом и

сложил руки на спинке. Я почувствовал, что он давно

желал этого визита, но боится уронить достоинство.

Разговор был трудным. Я продвигался в нём ощупью,

как в тёмной комнате, где когда-то бывал, но давно по-

забыл обстановку. Постепенно, с трудом в моей голове

складывалась картина жизни Максима с той поры, когда

мы разошлись во времени.

Началом всему было то злосчастное лето, когда мы

уехали в КМЛ, а он отправился в Карпаты по туристи-

ческой путёвке. Перед отъездом у них с Мариной про-

изошёл серьёзный разговор, насколько он может быть

серьёзным в шестнадцать лет.

24

Впрочем, именно в шестнадцать лет он может быть

наиболее серьёзным по сути, определяющим дальней-

шую судьбу.

Вернувшись, он обнаружил большие перемены. Вы-

яснилось, что после моего объяснения с Мариной, когда

она дала мне пощёчину, её вниманием ухитрился зав-

ладеть наш приятель Толик. Оказывается, мы с Максом

дрались в классе, в начале нашего последнего учебного

года. Выгоды из этого опять-таки извлёк Толик. Потом

мы вроде бы помирились, но трещинка осталась. Вдо-

бавок на Макса накатилась полоса неудач, к которым он

не был готов.

Макс неожиданно не поступил в университет на фи-

лологический, и его взяли в армию. Это было для него

большим ударом. Он привык быть удачливым, привык

брать нужное ему не задумываясь, будто имел на это

бессрочное разрешение. Оказалось, что срок существу-

ет и кончается с выпускным балом. Дальше всё стало

даваться Максу с трудом, к которому он не привык.

Когда он вернулся из армии, Марина была уже заму-

жем, я заканчивал экономический институт, а ему пред-

стояло начинать всё с начала. Из лидера он превратил-

ся в аутсайдера. Он опять недобрал на филфак, пошёл

работать, и тут у него умер отец...

Я складывал хронологически биографию Макса из

догадок, недомолвок и намёков. Постепенно моё смире-

ние и желание восстановить дружбу помогли ему рас-

слабиться. Наш разговор больше стал напоминать его

исповедь.

— Она сломала меня, понимаешь? Никогда не ду-

мал... Главное, как я потом понял, не то, что мы расста-

лись. Главное, что она Толика выбрала! — с горечью

25

говорил Макс, наклонив стул вперёд, так что он опирал-

ся на пол двумя ножками. — Вот где меня заело! Если

б хоть тебя!

— Спасибо, — улыбнулся я.

— Что — спасибо! Скажешь, вы с Толиком могли мне

что-то противопоставить? Объективно, а? Особенно он.

Жлоб — он и есть жлоб. Но как она могла?!

Я тоже не понимал, как она могла, но я знал меньше.

С внезапной смертью отца рухнул дом, мать заболела.

Максим ухаживал за ней, а жизнь катилась дальше, и

его старые друзья, то есть мы, всё дальше уходили от

него: строили семьи, рожали детей, получали квартиры

и должности. Макс потерял уверенность в себе, доверие

к женщинам, стал мнителен и излишне амбициозен.

Окончательный наш разрыв, как я понял, произошёл

около года назад, когда я предложил ему новое место

работы, весьма заманчивое, куда мог бы устроить его по

протекции. Макс уловил нотки покровительства, вспы-

лил, наговорил мне кучу колкостей и обиделся навсегда.

Я вдруг понял, что в ломке и этой судьбы приняли

участие дедовы часы. Ниточка тянулась из юности, беря

начало в моём тщеславном желании испытать вариан-

ты жизни.

Между тем период влюблённости у жены, вызванный,

как я полагаю, моей юношеской непосредственностью,

закончился. Непосредственность перешла в посред-

ственность. Учитывая существенную потерю в заработ-

ке, это оказалось весьма существенным.

Шли дни, текли недели, и я всё больше убеждался,

что живу с абсолютно чужой женщиной, которая к тому

же недовольна произошедшими со мною переменами.

Я скучал в кругу наших общих знакомых, находя их раз-

26

говоры глупыми или мелочными, я перестал гоняться за

вещами, чему ранее посвящал много времени, я стал

опускаться, как она выразилась. Татьяна сказала, что я

пошёл по пути Максима.

Мой друг работал переводчиком технической литера-

туры в издательстве, имел скромный заработок и совер-

шенно не следил за собой. Своё свободное время он

посвящал исследованиям по старой испанской литера-

туре. У него на столе стояла чёрная металлическая ста-

туэтка Дон Кихота.

После нашего примирения он стал бывать у нас, вы-

зывая дополнительное неудовольствие жены. Мы вспо-

минали юность, тщательно обходя по молчаливому уго-

вору Марину и Толика. Мне уже было известно, что у

них двое детей, Марина работает художником-моделье-

ром, а Толик вертится по административной части.

Очень скоро моя семейная жизнь стала напоминать

ад. Обычно я приходил домой около шести, удачно

оформив очередной контракт на продажу партии венти-

ляторов или полотёров. К этому времени дома все были

в сборе. Я входил в собственную квартиру как в зооло-

гический сад с беспривязным содержанием зверей. Ук-

рыться было совершенно негде. Лишь один домашний

доверчивый зверёк — моя Дашка — подходил ко мне и

лизался. Остальные были дикими зверями. Они так и

норовили укусить.

Моя сестра стала за эти годы заместителем директо-

ра по производству в одном научно-производственном

объединении, выпускающем промышленные роботы. Я

не подозревал, что в ней столько деловых качеств. Она

часто говорила про план, премиальные, внедрение, се-

тевое планирование и стимулирование. Моя жена её за

27

это презирала. Сама она была женщиной светской, не

чуждой художественных устремлений. Среди её знако-

мых попадались режиссёры, художники и литераторы.

Петечка, как мне кажется, нигде не работал, но функ-

ционировал с бешеной энергией по части купли-продажи

одежды, мебели и вообще всякой всячины, в чём ранее

участвовал и я, то есть мой предшественник в этой се-

мье. С Петечкой и его делами я порвал быстро и реши-

тельно, правда, с небольшим общесемейным скандалом.

Меня тайно поддерживал Никита, который ни в грош

не ставил своего отца и интересовался лишь видеофиль-

мами и аэробными девушками.

Аэробика вообще процветала. Её любителей и люби-

тельниц можно было встретить везде: на улицах, в ма-

газинах, в троллейбусах. С маленькими магнитофончи-

ками на шее и стереонаушниками на ушах они беззвуч-

но дёргались, как марионетки, иной раз в самом

оживлённом месте. Имелись коллективные системы

аэробики, когда от одного магнитофона тянулся шнур со

многими парами стереонаушников. Желающие могли

подключиться к нему ушами и бились, точно под током,

в едином ритме, связанные одной ниточкой.

Это рассматривалось как форма общения.

Я же общался с Дашкой. В выходные мы уходили на

острова и бродили там в относительной тишине и спо-

койствии.

— Папа, расскажи про древность, — просила она. Для

неё древностью была середина прошлого века. Я рас-

сказывал про войну, опираясь на мемуары деда, потом

переходил к временам, которые помнил сам.

Я бы давно улетел из этого пространства, если бы

можно было прихватить Дашку с собой. Кстати, часы я

всё-таки распаял и снова повесил на шею.

28

Вы спросите, какова была международная обстановка

в том будущем, куда я попал? Обстановка была сложная.

Вы спросите, как одевались и чем питались в то не-

далёкое время? Одевались разнообразнее, питались

однообразнее. Вы спросите, стали ли лучше люди? Нет.

Но и хуже они не стали. Люди оставались людьми во

все времена. Надо сказать, что я адаптировался к ново-

му веку на удивление быстро. Внешние новшества меня

не занимали. Я приглядывался к моим постаревшим со-

временникам, стараясь решить вместе с ними и за них

один и тот же вопрос: зачем я живу? Не знаю, возможно,

наличие часов и перебор вариантов делали этот вопрос

для меня острее. Но я вдруг понял, что знаю, как не

хочу жить, и в полном неведении относительно того —

как хочу.

Я не хотел жить бесцельно и вяло, я хотел двигаться

куда-то, проходить осмысленный путь. Я хотел иметь то

ощущение достойно прожитой жизни, о котором писал дед.

Однако проходили месяцы, а ничего не менялось. Не

считать же изменениями то, что мы переехали к маме

на дедовскую квартиру, оставив Светку и Петечку в на-

шей? Теперь перевес в борьбе за себя был на моей

стороне, ибо Татьяна осталась в одиночестве перед

жизненными принципами, которые отстаивали мама и

я. Собственно, это были принципы деда.

Я уже стал смиряться с тем, что придётся жить с

Татьяной и впредь, как в один прекрасный день жена

ушла от меня, забрав с собой Дашку.

Нет, она не улетела в другое пространство. Она пере-

ехала на соседнюю улицу к оператору научно-популяр-

ного кино, который в это время снимал фильм о време-

ни и пространстве.

29

Ей-богу, я мог бы рассказать жене и о том, и о другом

гораздо больше, чем любой оператор.

Жизнь совсем остановилась.

Мать получала пенсию, я — зарплату, которая отлича-

лась от пенсии лишь размером. По воскресеньям при-

ходила Даша. Она была вежлива. Дважды в неделю по

вечерам приходил Максим. Мы с ним играли в шахматы.

Я ходил на футбол и хоккей. Правила той и другой

игры не претерпели никаких изменений.

«Ну и часики! Ай да часики!» — мысленно восхищал-

ся я часами, временами вытягивая их из-под жилета. Я

носил жилет.

Наконец из Африки вернулся отец. Мы встретились

как чужие. Он был недоволен изменениями в моей се-

мейной жизни, а также тем, что я теперь живу за стен-

кой. Так мы и существовали в разных комнатах одной

квартиры, три обособленных и когда-то родных челове-

ка: мать, отец, сын.

Промелькнул год. Ничего не происходило. Отец уехал

в Швейцарию. Я продавал насосы в Алжир. Мать ходила

слушать оперы в Мариинку.

Наш шахматный счёт с Максом выражался соотноше-

нием 957:944. Лидировал Макс.

И тут я прыгнул, как в лестничный пролёт, ещё на пят-

надцать лет в сторону удаления от Рождества Христова.

Это было именно так. Что-то зрело во мне и вдруг

прорвалось в одночасье. Помню, когда я взялся за го-

ловку часов, мне было решительно всё равно, в какую

сторону переводить календарь. Сзади я уже был, а впе-

реди ещё нет. Я полетел вперёд.

Меня утешала мысль, что тот Сергей Мартынцев,

которого я оставляю вместо себя, уже не будет прохин-

30

деем и дельцом, а останется, как я надеялся, добропо-

рядочным, но несколько скучноватым холостяком, дожи-

вающим до пенсии.

Я решил сократить этот путь, уверенный, что пропу-

стить пятнадцать лет такой жизни — всё равно что про-

спать лекцию о пенсионном обеспечении колхозников.

Никто не заметит — ни ты, ни лектор, ни окружающие.

Совершив процедуру с часами, я оказался в авто-

мобиле, который вёз меня по городу. На мне был со-

лидный костюм и шляпа. Рядом на сиденье стоял

портфель.

Впереди с шофёром ехал молодой человек, относя-

щийся ко мне почтительно. Потом я узнал, что это мой

референт.

В этом пространстве всё оказалось проще, чем в пре-

дыдущем. Мне даже не нужно было говорить. За меня

говорил референт. Он вёл себя как рыба-лоцман рядом

с акулой: то забегал вперёд, открывая двери и представ-

ляя меня кому-то, то оказывался рядом, готовый выпол-

нить любое распоряжение, то отставал и оказывался в

тени, как бы подчёркивая этим, что он выполняет сугубо

черновую работу.

Итак, я очутился в начальниках какого-то учреждения

и некоторое время руководил наобум, полагаясь цели-

ком на референта. Часто приходилось сидеть в прези-

диумах и зачитывать речи. Пешком я уже не ходил,

вероятно, поэтому обнаружил у себя изрядное брюшко и

плешь на макушке.

В личной жизни тоже произошли перемены. Во-пер-

вых, моею женой снова оказалась Татьяна. Во-вторых,

Даша не жила с нами, а находилась почему-то в Тюме-

ни, где работала и жила в общежитии. Как выяснилось,

31

она ушла из дому семнадцати лет, сразу после оконча-

ния школы. Мы с Татьяной занимали роскошную трёх-

комнатную квартиру.

Мать и отец были уже совсем старенькими, жили там

же, в дедовой квартире, и вроде бы опять сошлись, во

всяком случае, вели общее хозяйство.

Это единственное, что понравилось мне в этом про-

странстве, если говорить о семейных делах.

Я понял, что мой двойник, оставленный на рубеже

веков, всё же дрогнул и пошёл по проторенному пути.

Нельзя было оставлять его так надолго. Слишком мал

был у него запас юношеских сил и принципов, которые

я сумел в него вдохнуть. Жизнь потихоньку взяла своё,

он образумился — именно так это выглядело со сторо-

ны — и начал делать карьеру, правда не прибегая к

особенно подлым методам, в основном за счёт усер-

дия в работе.

Но я всё равно никак не мог мириться с его нынеш-

ним положением, хотя, думаю, застал его на жизнен-

ном пике. И снова я предпринял попытку помочь ему

стать человеком.

Я начал с того, что стал ходить на работу пешком, как

все люди. Или ездить в автобусе. Это вызвало формен-

ную панику среди референтов и секретарей. Поначалу

меня сопровождала машина, которая медленно следо-

вала за мной на всём пути от дома до службы. Я стал

хитрить и играть с нею в прятки, пользуясь проходными

дворами. Согласитесь, что начальник учреждения, бегу-

щий трусцой проходными дворами мимо мусорных бач-

ков, вызывает в лучшем случае недоумение.

Немного пообвыкнув и разузнав, какого рода деятель-

ностью занимается наша контора, я стал сам говорить

32

речи на собраниях, не обращая внимания на текст ре-

ферента. Это вообще произвело эффект разорвавшейся

бомбы. Приближённые шарахались от меня, как от за-

чумлённого, зато рядовые сотрудники стали улыбаться

при встрече и здороваться дружественно.

Нечего и говорить о том, что я обедал теперь в общей

столовой, стоя в общей очереди с подносом, запретил

Татьяне пользоваться служебной машиной и принимал

сотрудников по личным вопросам в любое время, а не

от четырёх до пяти по вторникам.

Мой демократизм не знал удержу.

Молодой референт стал ледяным. Его непроницае-

мый взгляд говорил только о том, что я рехнулся. Тать-

яна тоже задёргалась, тащила меня в санаторий и на-

мекала, что в прошлом у меня уже наблюдались стран-

ные аномалии в поведении.

Слух о внезапном сумасшествии начальника распро-

странился мгновенно. Самое обидное, что в него пове-

рили все — даже рядовые сотрудники.

Кончилось тем, что меня сняли и кинули заведовать

Дворцом бракосочетаний, ибо медицинское обследова-

ние не подтвердило психопатологии.

Перед новым назначением мне дали отдохнуть. Я

попытался разыскать Максима, но он словно в воду

канул. Мама сказала, что лет шесть назад Максим похо-

ронил свою мать и уехал куда-то на Дальний Восток.

Писем от него не обнаружилось.

Татьяна снова стала собирать вещички, со слезами

упрекая меня в изломанной жизни. Это было достаточ-

но скучно. Я взял билет и полетел к Дашке в Тюмень.

Забыл сказать про часы. Все эти годы они хранились

у мамы, на том же дедовском письменном столе. Улетая

в Тюмень, я прихватил их с собой.

33

В Тюмени я остановился в гостинице, а вечером отпра-

вился в общежитие. Это был обыкновенный жилой дом с

квартирами. В каждой, занимая отдельные комнаты, жили

молодые специалисты. Даша закончила нефтехимичес-

кий институт и работала здесь по распределению*.

Я боялся, что дочь меня не узнает. Прошло шесть

лет, как она рассталась с нами, и с тех пор мы виделись

очень редко, если верить моей жене.

Мне открыла маленькая симпатичная девушка с твёр-

дыми смуглыми щёчками и раскосыми глазами. По виду

татарка. Она вежливо улыбнулась мне и постучала в

дверь к моей дочери.

— Даша, к тебе...

Даша возникла на пороге — молодая, красивая, с

толстой золотой косой, перекинутой через плечо. Я за-

дохнулся. Меня, будто горячим воздухом, обдало моей

непрожитой юностью, и от этого на глаза навернулись

слёзы. Я плакал от жалости к себе, от того, что мне

никогда не испытать уже заманчивого таинства надвига-

ющейся жизни, предчувствия любви и утрат.

— Папа... — сказала она.

— Я уже не начальник, — попытался улыбнуться я,

но слёзы застили глаза. Боясь уронить их, я шагнул к

*В советское время выпускники институтов распределялись

по предприятиям — вместе с дипломами они получали на-

правление на работу. Предприятие могло находиться в лю-

бом городе или посёлке страны, поэтому одновременно с

работой предоставлялось и жильё — комната в общежитии

или даже квартира. Выпускники (которых называли молодыми

специалистами) должны были проработать там, куда их на-

правили, как минимум три года, прежде чем получали воз-

можность искать новое место работы.

34

ней и обнял. Слёзы быстро скатились по щекам, оста-

вив обжигающий след, и упали ей на плечо.

— Помнишь ту собаку, — говорила она, сидя на тахте

с поджатыми под себя ногами и задумчиво расплетая косу.

Я помнил ту собаку. Я видел её совсем недавно в том

пространстве, откуда прибыл, на Каменном острове,

возле поваленной липы.

Собака приходила туда каждое воскресенье, когда

Татьяна разрешала мне погулять с Дашей. Это была

бездомная дворняга неопределённой масти, которая

встречала нас, виляя хвостом, на одном и том же месте

в определённый час. Мы приносили с собой её миску, а

в пакете — еду, устраивались на поваленном дереве и

наблюдали, как собака ест. Она вылизывала миску и

благодарно смотрела на нас. Потом мы прогуливались

по берегу, следя за лёгкими байдарками и каноэ, сколь-

зящими по Невке.

Не знаю почему, но всякий раз, оглядываясь на ту

собаку с моста, чтобы послать ей прощальный привет, я

чувствовал себя таким же бездомным, как она.

Так получилось, что мы с Дашей снова и снова воз-

вращались воспоминаниями в тот год, когда я прыгнул к

ним из юности и познакомился со своею семьёй. У меня

просто-напросто не было других воспоминаний, но стран-

но, что их не было и у Даши. Раннее детство она вообще

не помнила, а то, что произошло после моего возвраще-

ния на путь истинный, как выражалась Татьяна, вспоми-

нать не хотела. Семья формально склеилась, научно-

популярный кинооператор канул в небытие, но дочь я

потерял.

Теперь я вновь завоёвывал её доверие в тюменс-

ком общежитии, в краю нефти и газа, о которых знал

35

лишь понаслышке. О матери Даша спрашивала вяло,

из вежливости.

Зато она сильно оживилась, когда я рассказал ей о

своих подвигах в конторе. Сначала не поверила, посмот-

рела на меня с недоверием. Но потом глаза её заблес-

тели, она засмеялась, откинув голову назад, а я, доволь-

ный её вниманием, с радостью изображал в лицах, как

я убегал от персональной машины или менял местами

президиум и участников собрания.

Однажды я и вправду проделал такой опыт, перед

самым медицинским обследованием. На собрании, по-

свящённом Женскому дню, я усадил начальство на сце-

не в три ряда, а стол, покрытый красной скатертью,

трибуну и микрофоны установил в зале.

— Ты совсем впал в детство...— отсмеявшись, сказа-

ла Даша.

Она немного ошиблась. Я выпал из детства прямо

сюда, в так называемую зрелость.

Несколько вечеров подряд я провёл в общежитии

молодых специалистов за разговорами, чаем и песнями

под гитару. Мода на громкую музыку и аэробику уже

давно прошла, песни стали теплее и человечнее. Конеч-

но, я воровал у детей недоставшуюся мне молодость,

оттого было немного стыдно.

Я почти влюбился в Дашину подругу Альфию, в её

маленький носик и прямую чёрную чёлку. Я уже серьёз-

но подумывал о том, чтобы остаться здесь, в Сибири, и

хотя бы последний отрезок жизни прожить как все нор-

мальные люди. На пятый день пришла телеграмма от

матери: «Умер отец».

В гостиной дедовской квартиры ещё дотлевали по-

минки, ещё витали в воздухе сбивчивые мемуары вете-

36

ранов, а мы с мамой и Дашей уже уединились в кабине-

те отца, решая, как мне быть дальше.

Даша прилетела со мною из Тюмени. В самолёте я

рассказал ей историю часов.

— Странно... — задумчиво сказала она. — Получает-

ся, что ты мне чужой. А я помнила тебя таким, каким ты

был, когда я ходила в первый класс, и все эти годы

думала, что это и есть настоящий ты. Оказывается, ты

прилетал ненадолго...

— Правильно думала. Это и был настоящий я. Все

остальные не в счёт.

— С остальными я жила, — возразила она. — А ты

прилетал как праздник... Такой же юный и непосред-

ственный...

Даша сидела в любимом кресле деда и забавлялась с

часами. Они опять ничего не весили. Приклеенный ког-

да-то пятак затерялся где-то во временных пространствах.

Даша отпускала часы и легонько дула на них, отчего они

плыли по воздуху, как плоский мыльный пузырь.

— Как быстро всё прошло... — вздохнула мама. — Но

не это обидно. Не получилось — вот что главное. Не

получилось...

— Ты преувеличиваешь, — сказал я. — У тебя строй-

ная жизнь, мне бы такую. Чего не получилось?

— Семьи не получилось, Серёжа. Мы все отдельно.

От этого наши беды.

— Возьми их и начни сначала, — я указал на часы.

— Нет, я уже не смогу, — покачала головой мама. —

Снова встретиться с отцом, помня об этих поминках...

Нет, нет!..

— Ты можешь встретить кого-нибудь другого, а отцу

отказать, — настаивал я с упорством, за которым скры-

37

вались мои тщетные попытки хоть что-нибудь понять

в жизни.

— Нет. Это предательство, — тихо сказала мама.

— Но почему же? Почему?! — не выдержал я. — Вы

прожили врозь почти всю жизнь. Вы не сошлись — не

знаю уж чем! Зачем повторять эксперимент сначала?

— Во-первых, я ничего не собираюсь повторять,—

холодно сказала мама. — Во-вторых, мы любили друг

друга. Понимаешь? По-настоящему. А семьи не вышло.

Так тоже бывает. Я не имею права искать своё новое

счастье без него. Он мне не простит.

Даша думала. Часы плавали у неё над головой, отсве-

чивая золотом как лёгкий нимб. Если бы наш разговор

слышал кто-нибудь из ветеранов, собравшихся в сосед-

ней комнате, он подумал бы, что мы сумасшедшие.

— Тогда я отдам часы Даше, — сказал я. — Как знать,

может быть, ей они ещё пригодятся.

— Спасибочки! — сказала дочь. — После всего, что я

о них наслышалась! Нет уж... — и она толкнула часы в

мою сторону.

Они поплыли по комнате, как снаряд, целящий мне

прямо в сердце. Я перехватил их и сжал в руке с такой

силой, будто хотел раздавить.

— Оставь их себе, Серёжа, — сказала мама. — Каж-

дый должен нести свой крест. По-моему, ты ещё не

испытал всего, что тебе суждено.

— Да, видимо, так, — сказал я, нащупывая на оболоч-

ке кнопочку открывания крышки.

— Пойдём к гостям, Даша, — сказала мама.

Они обе подошли ко мне и расцеловали, как перед

дальней дорогой. Я снова остался один. Щёлкнул замо-

чек часов, и я увидел циферблат...

38

Безумно грустно покидать пространство, с которым

ты успел сродниться. Эти разлуки равносильны смерти.

Уезжая надолго, быть может, навсегда, человек не вос-

принимает это «навсегда» как нечто абсолютное, пото-

му что остаётся в том же мире, в пространстве тех же

измерений, что другие. Он может вернуться к близким в

принципе, даже если обстоятельства судьбы или эпохи

делают возвращение невозможным.

У меня не было такой принципиальной возможности.

Каждый раз я улетал навсегда. Каждый раз, возвраща-

ясь, я возвращался другим. Моё абсолютное «я» оста-

валось неизвестным моим родным, они каждый раз

видели его относительную оболочку — очередного Сер-

гея Мартынцева, который был для них единственным,

но на самом деле являлся лишь частичкой абсолюта.

Сейчас, помедлив несколько секунд и произведя ма-

нипуляцию с часами, он вернётся в гостиную и сядет за

поминальный стол, а тот, абсолютный, который и есть

настоящий я, умчится в иные сферы опыта.

Куда же я бежал теперь? Чего хотел?

Я хотел найти свою истинную жизнь, то есть такую, кото-

рую мог бы полюбить после всего, что мне пришлось испы-

тать. Я понимал, что найти такую жизнь путём случайных

прыжков в другие пространства невозможно. Слишком мно-

го вариантов судеб разбросано там, слишком много...

Те варианты, что испытал я, были не лучше и не хуже

других. Но везде, в любых временах, я обнаруживал одно

пугающее обстоятельство — отсутствие любви.

В этом была причина несчастий и одиночества моих

близких. В этом была причина бесцельности и скуки моих

жизней.

39

Все варианты, которые я испытал, росли из одного

ствола. Они росли из детства, куда я никогда не воз-

вращался, боясь надолго утерять часы. Теперь меня

уже не интересовало обладание ими. Я достаточно

наигрался. Меня притягивал тот момент жизни нашей

семьи, когда мать с отцом ещё любили друг друга. Ещё

любили друг друга...

Мать сказала, что они разошлись, когда мне было пять

лет. Значит, все остальные годы они делали вид, что лю-

бят друг друга, и жили вместе, чтобы не огорчать детей —

меня и Светку. Вот почему отец колесил по земному шару!

И всё равно они не добились своей цели, потому что

нельзя делать вид, что любишь. Можно только любить.

Вся наша разобщённая ныне семья росла из того

корня, когда мать с отцом ещё любили друг друга. Ещё

любили...

А потом перестали любить — и дерево зачахло, пре-

вратилось в отдельные побеги, не связанные друг с

другом.

Я вернулся на сорок лет назад. Менее чем в секунду

я превратился из солидного мужчины, уже начавшего

стареть, с залысинами и брюшком, в пятилетнего маль-

чика с прямой жёсткой чёлкой, большими серыми глаза-

ми и тоненькими ручками и ножками.

Этот мальчик ничего не забыл, ни единого варианта.

Он знал жизнь почти на полвека вперёд.

Я оказался в семьдесят втором году, в декабре меся-

це. Была середина дня. Я лежал в кроватке в детском

саду, видимо, отдыхая после обеда. Вокруг меня лежали

современники.

40

Сначала я осторожно рассмотрел свои ручки и ножки,

пытаясь к ним привыкнуть. Они были нежными и сла-

бенькими. Я чуть не расплакался от жалости к себе, и

мне стало страшно: что смогу сделать я в этом про-

странстве, обладая столь слабым телом, лишённый

спасительных часов?..

Но раздумывать было некогда. В спальню вошла вос-

питательница Виолетта Михайловна, которую я смутно

помнил взрослой высокой тётей с громким голосом. На

самом деле она оказалась молоденькой девушкой, кото-

рая годилась бы мне в дочери и могла быть подругой

Даши, находись мы в предыдущем пространстве. И ро-

сту она была невеликого, и голосок у неё был негрозен.

— Дети, пора вставать, — сказала она, проходя меж-

ду кроватей.

Я откинул одеяло, нашёл свою одежду и со смешан-

ным чувством стыда и изумления стал натягивать дет-

ские колготки.

— Серёжа, тебе помочь? — спросила воспитательница.

— Благодарю. Я сам в состоянии, — ответил я.

Она удивлённо посмотрела на меня, но ничего не

сказала.

Дальнейшие события показали, что в этом простран-

стве мне нужно быть весьма осторожным, чтобы сохра-

нить в целости психику окружающих. Уже после полдни-

ка на занятиях по лепке из пластилина, что мне было

как-то неинтересно, я отвлёкся и, найдя на столике Ви-

олетты Михайловны газету «Комсомольская правда»,

углубился в неё. Мне хотелось узнать, что происходит в

мире, точнее, что происходило в мире в период моего

раннего детства. Просматривая хронику международных

событий, я почувствовал, что кто-то смотрит на меня. Я

41

поднял глаза. Виолетта Михайловна стояла рядом, гля-

дя на меня с неподдельным ужасом.

— Серёжа, что ты делаешь?

— Читаю, — сказал я. — Разве не видно?

— Ты умеешь читать? — растерянно спросила она. —

Мы же прошли всего три буквы...

— Мне достаточно, — ответил я и снова углубился в

чтение.

— Ах ты, проказник! Ты разыгрываешь меня! — рас-

смеялась она, давая мне лёгкого шлепка по задней ча-

сти. — Иди лепи зайчика.

— Виолетта Михайловна, вы позволите мне не лепить

зайчика? — вежливо спросил я. — Меня больше инте-

ресуют ближневосточные проблемы.

У неё остановились глаза, а затем она вихрем выле-

тела из комнаты. По коридору застучали её каблучки.

«Видимо, побежала к заведующей», — подумал я,

свёртывая газету. Когда Виолетта Михайловна вернулась

с нашей пожилой заведующей, я уже мирно лепил зай-

чика, общаясь со своими сверстниками по пространству.

— А мой зайчик лучше! — сказала моя соседка, бело-

курая толстая девочка с бантом.

— Я бы не сказал, — пожал я плечами.

Воспитательница и заведующая смотрели на меня во

все глаза.

— Лучше! Лучше! — выкрикнула подружка и смяла

моего зайчика. Я понял, что если сейчас иронически

усмехнусь и проявлю рыцарскую сдержанность, то меня

тут же уведут на обследование к детскому невропатоло-

гу. Поэтому я, переживая внутренний стыд, ибо был

человеком воспитанным, вцепился ей в бант, крича:

— Мой зайчик лучше! Мой! Зачем ты испортила моего

зайчика?!

42

Заведующая и Виолетта Михайловна облегчённо

вздохнули, оттащили меня от приятельницы и постави-

ли в угол. Там у меня было время обдумать стратегию

поведения в этом пространстве.

Необходимо было снова стать ребёнком, иначе хло-

пот не оберёшься. С другой стороны, поддерживать

искренние контакты со сверстниками — это значит об-

речь себя на духовный голод. Два года лепить зайчиков,

а потом идти в первый класс?.. Утомительно.

Трудно, практически невозможно не обнаружить сво-

его интеллекта, обладая им. Впрочем, справедливо и

обратное.

Я весь извёлся, ожидая, пока мама заберёт меня из

садика. Я очень волновался. Несмотря на то что мы

расстались с мамой несколько часов назад, я почти

физически ощущал пропасть в сорок лет, через которую

я перелетел. Какой я встречу маму? Узнаю ли я её?..

На музыкальном занятии разучивали песню «Пусть

всегда будет солнце». Текст я прекрасно помнил, поэто-

му исполнил песню первым, заслужив поощрение вос-

питательницы. Когда пел «Пусть всегда будет мама», на

глаза навернулись слёзы. Проклятая старческая сенти-

ментальность! Мои одногруппники повторили припев

нестройным хором и без всякого чувства. Они ещё не

знали, что мама — это не навсегда. Я испытывал жа-

лость к этим детишкам и одновременно завидовал им.

Однако вместо мамы прибежал отец. Он был худ и

чем-то озабочен. Быстро помог мне одеться, задавая

дежурные вопросы: «Чем кормили?», «Какие буквы

учили?».

Я смотрел на него с печалью, вспоминая поминки. Как

скоротечна жизнь!

43

Он воспринял это по-своему, сказал:

— Ты какой-то смурной сегодня...

В сущности, он ещё ничего не знал о жизни.

По пути домой отец заскочил в телефонную будку и

долго говорил с какой-то Люсенькой, в чём-то оправды-

ваясь перед нею и скашивая глаза на меня. Потом мы

пошли в магазин и купили гирлянду на новогоднюю ёлку.

«Купи ружьё», — попросил я отца. «Денег нет», — сер-

дито отрезал он. «А когда будут?» — поинтересовался

я. «Отстань. Никогда», — мрачно пошутил он. Если бы

ему сказать, что через десять лет он будет привозить из

командировок джинсы и видеомагнитофоны, он бы не

поверил.

Мама встретила нас как-то буднично и хмуро. А у меня

опять из глаз покатились слёзы. Как молода и хороша

была мама! Как испуганно-ласково склонилась ко мне

она, увидев, что я плачу! Я обнял её и уткнулся в тёп-

лую грудь. Она гладила меня и целовала.

— Что случилось, Серёжа? — шептала она.

— Случилась жизнь, — прошептал я.

— Что? Что? — не поняла она. И вдруг заплакала тоже.

Причину маминых слёз я разгадал быстро. Достаточ-

но было недели, чтобы понять, что счастье нашей се-

мьи висит на волоске. Внешне всё обстояло благоприс-

тойно, но внутри зрел конфликт, причиной которого, как

я понял, была некая Люся.

Моя мама — максималистка, как я уже упоминал. Ха-

рактер её в молодости оказался таким же, как и в зре-

лом возрасте, если не твёрже. По намёкам и недомол-

вкам родителей я установил, что отец влюбился в ма-

шинистку редакции, где он работал, и теперь мучается,

не зная, что делать. Мать, кажется, не собиралась его

44

прощать, машинистке же было лестно, что за ней уха-

живает начальник отдела молодёжной газеты. Дело шло

к развязке. Мама, как видно, надеялась, что анонимный

звонок, благодаря которому она обо всём узнала, —

злостная сплетня. Отец старался её в этом убедить, он

лгал и изворачивался так, что мне было стыдно за него,

но в семье становилось всё сумрачнее.

Моя старшая сестра ничего не замечала. Поразитель-

ная ненаблюдательность! Впрочем, она только что на-

училась складывать и вычитать и ужасно задавалась

передо мною. Как-то за ужином она спросила:

— А сколько будет пять плюс три? Вот и не знаешь!

— Восемь, к твоему сведению, — сказал я.

— А трижды пять?

Она чуть не подавилась.

— Сколько же будет трижды пять? — заинтересовал-

ся папа.

— Пятнадцать, — пожал плечами я.

— А... четырежды пять?

— Двадцать.

— А семью... восемь! — округлив глаза, спросила

мама.

— Пятьдесят шесть, — ответил я невозмутимо.

Последовала долгая пауза. Светка обеспокоенно пе-

реводила глаза с папы на маму. Отец взял меня за руку

и увёл из-за стола в комнату. Там он прогонял меня по

всей таблице умножения.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он наконец.

— На Светкиной тетрадке написано. Сзади, — сказал я.

Папа проверил. Действительно, на последней страни-

це обложки Светкиной тетради была напечатана табли-

ца умножения.

45

Папа хмыкнул.

— Слушай, может быть, ты вундеркинд? — спросил он.

— Вполне возможно, — ответил я.

Мы вернулись к столу. Конец ужина прошёл в припод-

нятой обстановке. Родители поминутно проверяли таб-

лицу умножения, подозревая какой-нибудь фокус, они

смеялись и радовались. Светка на меня разозлилась.

Папа стал проявлять ко мне внимание. Выяснив, что

я внезапно научился читать и считать, он подсунул мне

шахматный учебник. Через четыре дня я обыграл папу

в шахматы, поскольку и раньше, в прошлых жизнях, его

обыгрывал, когда он появлялся дома. Папа переключил

на меня все свои силы и, по-моему, стал забывать о

своей машинистке. Но она его не забывала.

Однажды в воскресенье мы с папой отправились в

зоопарк. Папа шёл с гордым видом, как бы говоря встреч-

ным: «Мой сын — вундеркинд!» У входа в зоопарк нас

поджидала красивая молодая женщина с пухлыми губа-

ми. Она чем-то напомнила мне мою жену Татьяну. Уви-

дев её, отец растерялся.

— Здравствуйте, Дмитрий Родионович, — сказала она

надменно.

— Почему ты... Почему вы здесь? — спросил отец.

— Вы сами говорили, что в воскресенье пойдёте с

сыном в зоопарк. Вы же теперь у нас любящий отец, —

проговорила она с большим подтекстом.

— Познакомься, Серёжа. Это Людмила Петровна... —

Отец засуетился.

Людмила Петровна, не глядя, сунула мне ладошку. Я

её не заинтересовал. Мы пошли в зимние помещения

зоопарка и пробежались вдоль клеток. Отец нервничал,

потому спешил. Людмила Петровна хранила молчание.

46

— Пойдёмте посидим в мороженице, — сказал отец,

когда мы вышли. При этом он заискивающе посмотрел

на машинистку. Она равнодушно пожала плечами. Мне

стало жаль отца. Я понял, что он по неопытности влип

в эту историю и теперь не знает, как из неё выпутаться.

В мороженице мы с Людмилой Петровной сели за

столик, а отец встал в очередь за мороженым. Глядя в

упор на Людмилу Петровну, я холодно произнёс:

— Людмила Петровна, разве вам не известно, что у

отца семья? У него жена и двое детей. Как расценивать

в этом случае ваше поведение?

— Как? Как ты сказал? — До неё не дошло.

— Как вы слышали, — продолжал я. — Не надо гово-

рить мне про любовь. То, что происходит, не имеет к ней

ни малейшего отношения. Вы пользуетесь служебным

положением Дмитрия Родионовича. Наверняка он рань-

ше отпускает вас с работы и делает вид, что не замеча-

ет, когда вы вместо редакционных рукописей перепеча-

тываете гороскопы. Разве я не прав?

Людмила Петровна стала медленно сползать со стула.

— Я прошу вас оставить отца в покое. Иначе я приму

меры, — строго закончил я.

— Ме... ты... при... что? — залепетала она.

Вернулся отец с мороженым и двумя чашечками кофе.

Людмила Петровна, покрывшись пятнами, вскочила со

стула и пулей вылетела из мороженицы.

— Что случилось? Что ты сказал тёте?— ошеломлён-

но спросил отец.

— Я сказал тёте, что у неё вся спина белая! — закри-

чал я своим звонким детским голоском.

Публика вокруг заулыбалась. Отец опустился на стул

и выпил одну за другой обе чашечки кофе.

47

— А может, оно и к лучшему... — прошептал он.

Таким образом, мне удалось отшить Людмилу Пет-

ровну. Как я вскоре узнал, она уволилась из редакции.

Но это был лишь первый шаг к восстановлению мира и

любви в нашей семье. Я никогда не предполагал, какой

это кропотливый и длительный процесс. Мне приходи-

лось думать за двух взрослых людей сразу и ещё за

свою малолетнюю сестру. Но я отдался этому целиком.

Тут важна каждая мелочь. О них так часто забывают в

суете будней, думая, что сойдёт и так. Но я уже знал по

будущему опыту, что не сойдёт. Я проводил тонкую вос-

питательную работу. Я понял, что мои родители, всту-

пив в брак молодыми, не были подготовлены к серьёз-

ному душевному труду, каким является строительство

семьи. Конечно, мне мешало то, что они принимали меня

за малыша, а впрочем, в моём положении были и свои

преимущества.

Мне можно было играть в непосредственность. На-

пример, при виде красивой женщины в автобусе я не-

винно спрашивал папу:

— Правда, наша мама лучше?

Я говорил совершенно искренно. Отец соглашался,

сначала неуверенно, но потом со все большим энтузи-

азмом. Или я предлагал:

— Давай купим маме игрушку!

— Лучше цветы, — говорил папа, а мне только того и

нужно было. Мы покупали букетик астр или мимозы,

когда наступила весна, и шли домой с чувством, будто

сделали что-то хорошее. Мама постепенно оттаивала

после истории с машинисткой. Поначалу ей казалось,

что отец просто хочет загладить вину, но потом она по-

няла, что он не хитрит. Любовь нуждается в подтверж-

48

дении со стороны. Отец находил подтверждение любви

у меня — смешно сказать! — пятилетнего мальчика. Я

не знаю, для кого он больше старался — для мамы или

для меня. Впрочем, это всё равно. Мы были одной се-

мьёй, и любовь у нас была общая, как и должно быть в

семье.

Воспитательная работа с мамой складывалась труд-

нее. Необходимо было пользоваться более тонкими

методами. Я не боялся сфальшивить, ибо делал это,

повинуясь той же любви. Впервые за всю жизнь я стал

ощущать тепло своих близких, потому что сам стал от-

давать им его. Изо всех своих слабеньких сил я старал-

ся помогать маме. Я видел её старой и немощной —

там, впереди, потому мне было легко и просто. И я не

уставал говорить ей о том, какой у меня умный, краси-

вый и самый лучший на свете папа.

Родители стали жить так, будто боялись расплескать

вазу с водой. В доме поселилась чуткая тишина, кото-

рая временами взрывалась нашим смехом. Нам стало

интересно друг с другом. Перед сном мама и папа же-

лали мне спокойной ночи, и я, лёжа в темноте, долго

слушал их голоса на кухне. Слов я не разбирал, слышал

только интонацию. Так разговаривают внимательные

друг к другу люди.

У меня было странное состояние: я чувствовал себя

ангелом-хранителем нашей семьи и одновременно се-

мья надёжно охраняла меня от невзгод. В прошлом

детстве я не испытывал такого чувства, я помню точно.

И в то же время не покидало ощущение хрупкости этого

счастья, его недолговечности. Я часто плакал по вече-

рам в тёмной комнате, зарывшись в подушку. Мне не

хотелось становиться взрослым. Взрослым я уже был.

49

Вскоре я понял, что мама тоже испытывает ощуще-

ние хрупкости. Однажды вечером мы остались с нею

вдвоём. Папа со Светкой отправились проведать деда в

день Советской армии и флота, а у меня была ангина.

Я лежал с горящими гландами, и мама поила меня чаем

с малиной. Она отставила чашку и вдруг прижалась

губами к моей пылающей щеке, крепко обняв. Я почув-

ствовал, что мама дрожит.

— Что с тобой, мама?— спросил я.

— Я боюсь за тебя, боюсь... — повторяла она.

— Я скоро поправлюсь, вот увидишь...

— Я не о том, мой мальчик. Ты ещё не можешь по-

нять. Я боюсь за тебя вообще. Ты слишком добр.

— Разве можно быть слишком добрым? — спросил я.

— Вот именно, что нельзя. На свете много злого, ты

ещё узнаешь... Ты беззащитен, потому что добр.

— А разве доброта — это не лучшая защита?

Мама отодвинулась от меня и печально покачала го-

ловой:

— Откуда ты такой? Никогда не думала, что сын у

меня будет вундеркиндом. Порой мне кажется, что ты

всё понимаешь...

— Это так и есть, — кивнул я.

— Сынок, не пугай меня. Ты стал каким-то маленьким

старичком. Ну покапризничай, что ли...

— Не бойся, мама, — сказал я.— Я не вундеркинд.

Никаких вундеркиндов нет. Просто некоторые дети уже

были взрослыми, а их называют вундеркиндами. Они

были обыкновенными взрослыми и снова станут ими,

когда вырастут.

— Какой сильный у тебя жар, — сказала мама, прикла-

дывая ладонь к моему лбу. — Ты не бредишь, малыш?

50

— Бредю, — сказал я.

Я поневоле становился центром семьи. Даже Светка,

поревновав немного, уверилась в моей гениальности и

стала относиться с почтением. Как неотразимо действу-

ет гениальность, даже мнимая! Отец, питавший в юно-

сти честолюбивые надежды, давно понял, что он —

обыкновенный человек не без способностей, которые

позволят ему достойно пройти жизненный путь. Но не

более. Теперь он переложил надежды на меня и стал

одновременно готовить меня к званию чемпиона мира

по шахматам, а также к карьере гениального музыканта

и поэта. Однажды я написал на двух страничках краткий

отчёт о путешествии в 2000 год. Я старался писать уче-

ническим почерком. Это было самое трудное. Отец по-

нёс листки в редакцию, там ему не поверили. Подума-

ли, что он написал это сам. Отец расстроился, однако

это ещё более укрепило его в вере. Действительно, на

первый взгляд, я проявлял необыкновенные, фантасти-

ческие способности. А я был просто бывшим взрослым.

Никто вокруг не понимал, что самыми необыкновен-

ными качествами для любого возраста всегда были и

будут любовь, доброта, мудрость, а вовсе не умение

извлекать звуки из скрипки, составлять фразы или пере-

двигать деревянные фигуры.

Меня это огорчало, я старался не выделяться. Во

всяком случае, решительно отказался от всех спецшкол,

когда пришло время учиться. Я поступил в ту же школу,

где учился когда-то сам и куда ходила моя дочь Даша.

Там я снова познакомился со своими будущими друзь-

ями — Максом, Мариной и Толиком. Они были ещё

совсем несмышлёными.

51

Огромных трудов стоило смирять своё честолюбие.

Мне так легко было удивлять родных, учителей и свер-

стников, что это грозило превратиться в профессию.

Однако я слишком хорошо знал, что плата за это в бу-

дущем — слишком высока. Природа не наделила меня

особыми способностями, и по мере приближения к юно-

сти золотой запас гениальности непременно бы истаял,

поскольку был лишь свалившимся с неба жизненным

опытом. Я хорошо понимал, сколь велико будет разоча-

рование близких и злорадство дальних, когда я не оп-

равдаю надежды. Особенно волновал меня отец. Второ-

го крушения надежд он не переживёт. Необходимо было

подготовить его к разочарованиям.

Подготовка к разочарованиям — непременное усло-

вие счастья. Мы так любим очаровываться собою и сво-

им будущим, мы настолько необъективны в этом вопро-

се, что совершенно закономерные преграды, тупики и

заминки воспринимаются как несправедливые удары

судьбы. Мы слишком много хотим от жизни, забывая,

что того же хотят все другие. Но у жизни ограниченный

запас счастья. Не стоит стремиться к обладанию боль-

шим куском, достаточно уметь наслаждаться малым. Это

так ясно становится, когда побродишь по закоулкам соб-

ственной судьбы, то и дело натыкаясь на несбывшиеся

надежды и мнимые цели. Отец сказал мне:

— Серёжа, ты совсем забросил шахматы. Почему?

— Мне неинтересно, — сказал я.

— Напрасно. В твои годы редко кто так играет. Ты мог

бы стать гроссмейстером, когда вырастешь.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы стать потом чемпионом мира.

— Зачем? — спросил я.

52

— Чтобы быть первым в своей сфере деятельности.

Чтобы тебя все знали, — сказал отец, понемногу раз-

дражаясь.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы быть независимым! Ездить по свету! Чтобы

тебя все любили! — закричал отец.

— А разве меня не любят? — спросил я.

— Кто? — опешил он.

— Ты. Мама. Светка.

— Любим, конечно... Но... этого мало.

— Мне хватит, — сказал я. — Только любите меня,

как я вас. Этого хватит на всю жизнь. И ещё останется.

— Нет, ты не будешь чемпионом мира, — пробормо-

тал отец. — Ты будешь философом.

А я уже давно был философом. Каждый человек, про-

живший жизнь, непременно становится философом.

Иначе грош ему цена.

Нет, я не претендовал на создание новых философ-

ских доктрин. Я говорю о философии в житейском

смысле.

Когда спрашивают: «Как сделать так, чтобы мне было

хорошо?» — это не философия, а эгоизм. Когда спраши-

вают: «Как сделать так, чтобы всем было хорошо?» —

это тоже не философия, а альтруизм.

Философия начинается тогда, когда человек спраши-

вает себя: «Как примирить первое со вторым?» Ответ на

этот вопрос есть, но я его ещё не знаю.

Единственное, чем я с увлечением занимался в но-

вом детстве, была музыка. Мне купили гитару, и я стал

ходить в музыкальную школу. Точнее, меня туда водили

за ручку — то папа, то мама, то сестра. Я не испытывал

унижения. Таковы были условия игры.

53

К третьему классу я уже сносно играл на гитаре и пел

песенки «Битлз» на английском языке, повергая родите-

лей в смущение. В те годы эта музыка ещё не была

общепризнанной среди взрослых.

В обычной школе я старался быть как все. Но у меня

не получалось быть как все. Когда я пытался убедить

своих будущих друзей в необходимости жизненной фи-

лософии, надо мною смеялись. Уроки мне было скучно

готовить, потому я иногда не знал, что мы проходим, и

по ошибке обнаруживал свои знания за более старшие

классы, а это воспринималось как вызов и пижонство. Я

изо всех сил старался смотреть на своих сверстников

как на детей. Меня стали бить.

Толпа одноклассников, среди которых были и девоч-

ки, подстерегала меня в школьном дворе после уроков.

Они набрасывались на меня и били портфелями, стара-

ясь попасть по голове. Напрасно я взывал к их разуму —

это обходилось мне в несколько лишних ударов.

Я не отвечал им и не жаловался. Это ещё больше

восстанавливало их против меня.

Жизнь стала довольно невыносимой.

На ноябрьские праздники — мне тогда было уже де-

сять лет — в Неву, как всегда, вошли военные корабли,

чтобы участвовать в параде. Дед, преподававший тогда

в академии, пригласил нашу семью на прогулку. Мы

помчались по Неве на военном катере, оставлявшем

белопенный след. Командир по-военному приветствовал

деда — он был его бывшим учеником и подчинённым.

Дед сам показал нам крейсер. Здесь всё было желез-

ным — палуба, пушки, трубы. Наконец мы спустились в

кают-компанию, где проходил шефский концерт. Перед

моряками выступали пионеры из Дворца культуры име-

ни Ленсовета.

54

Внезапно дед сказал:

— Серёжа, сыграй и спой тоже. Сегодня праздник.

Я понял, что он, как и отец, ревниво следит за моими

успехами. Мне подали гитару, ведущий объявил мою

фамилию.

— Только не пой по-английски, я тебя прошу, — на-

путствовал меня дед.

Я оказался на сцене. На меня смотрели матросы в

бескозырках. Что же им спеть? Я взял аккорд и начал:

«Тёмная ночь, только пули свистят по степи, только

ветер гудит в проводах, тускло звёзды мерцают...»

Мой неокрепший голос звенел, как струна, и гитара

вторила ему мягкими переборами. Я видел, как отвер-

нулся дед и запрыгал кадык на его жилистой шее, а у

молодых матросов потемнели в печали лица. Именно

там, на маленькой эстраде кают-компании, я понял, что

песню поют не голосом и даже не сердцем, а всею про-

житой жизнью. Моя жизнь была велика и изломана мною

самим, потому голос звучал мучительно-искренно, вол-

нуя души.

На «бис» я исполнил «Миллион алых роз». После кон-

церта матросы окружили меня, наперебой прося списать

слова. И я вспомнил, что песня эта еще не родилась, она

появится позже, почему и вызвала такой интерес.

Растроганный дед повёз нас на машине к себе домой,

на торжественный обед. По дороге он спросил:

— А что это за песенка про розы, Серёжа?

— Слышал где-то, — уклончиво ответил я.

— Наша лучше, — сказал дед, имея в виду «Тёмную

ночь».

В дедовской гостиной, столь знакомой по разным

пространствам, был накрыт обеденный стол. На стене

55

висел портрет бабушки в молодости. Мы расселись за

столом в чинном молчании, и дед поднял хрустальный

бокал с вином.

— Сегодня мать была бы довольна нами, — сказал

он, глядя на бабушкин портрет. — В нашем доме мир и

покой. Светлая ей память!

И я вдруг представил себе великое множество про-

странств, в каждом из которых мы жили — в одних лучше,

в других хуже, — я попытался вообразить себе этот день

во всех вариантах и настроениях как росток будущей жиз-

ни в каждом пространстве, ибо любой день, и даже мину-

та, является ростком будущего. Сейчас в нашей семье

царили мир и покой, что не значит, что дальше всё пойдёт

гладко, но эту минуту, этот день запомним мы все. В сущ-

ности, наше прошлое состоит из мгновений радости и

печали, стыда, восторга, унижения, любви. Сейчас было

мгновение любви, которое хотелось остановить.

Я выскользнул из-за стола, шепнув маме, что забыл

вымыть руки. Но в ванную я не пошёл. Я повернул в

дедовский кабинет. Там всё было как всегда. Этот каби-

нет, как и часы, был абсолютен, он не менялся в про-

странствах времени. Я приблизился к письменному сто-

лу. Часы лежали там же, рядом с чернильным прибо-

ром, придавленные канцелярской скрепкой. Я

почувствовал волнение. Вот они, мои удивительные, со-

блазнительные, мучительные! Я соскучился по ним.

Я щёлкнул пальцем по ободку, и часы вылетели из-

под скрепки, проскользнули по зелёному сукну стола и

полетели по комнате, параллельно полу. Я поймал их и

нажал на кнопку замка. Крышка откинулась.

Мне безумно захотелось прыгнуть. Но куда? Зачем?

Разве я не убедился уже, что кусочки судьбы не склеи-

56

ваются в цельную жизнь, а её надобно прожить без

пропусков от начала до конца?

Но желание было сильнее. Я пристрастился летать в

пространствах. Я стал пленником часов.

Как всегда, сознание услужливо подсунуло доводы.

Целую кучу доводов. В семье установилось спокойствие,

даже счастье. Моё постоянное присутствие больше не

является необходимым, кроме того, его даже не заметят,

ибо я оставляю в каждом пространстве своего двойника.

Мне скучно и утомительно дожидаться со своими свер-

стниками, когда я стану совершеннолетним и дед снова

подарит мне часы. Меня колотят в школе. Разве не до-

вод? Я хочу снова стать взрослым!

И вдруг я вспомнил про Марину. Мысль обожгла меня.

Как я мог забыть, что, пока я здесь устраиваю счастье

семьи, а маленькая Марина поджидает меня с товари-

щами в школьном дворе, чтобы стукнуть портфелем, там,

в будущем, буквально прозябает наша любовь, а потом

и вовсе Марина становится женою Толика?!

Хоть разорвись, ей-богу! В каждом варианте какая-

нибудь неувязка, или «хвост вытащишь — грива увяз-

нет», как говорил мне много лет вперёд один старик в

Тюмени, когда я поведал ему о вариантах своей судьбы.

Тем не менее решено. Я лечу туда, к краеугольному

камню, к тому валуну, на котором произошло объясне-

ние с Мариной. Там многое определилось. Тот день в

комсомольско-молодёжном лагере я помнил по мину-

там, поэтому не составило труда перевести стрелки и,

вздохнув, как перед прыжком с вышки, нырнуть в своё

будущее.

Мы снова лежали на валуне. Я с удовлетворением

рассмотрел своё юношеское тело — будто примерял

57

новую одежду после старой, из которой вырос. С такими

мускулами можно бороться за счастье. Лежавшая ря-

дом Марина тоже была непохожа на голенастую девочку

из третьего класса.

— Сегодня дискотека будет? — спросила она.

— Дискотека?— повторил я.

Мне дико было слышать это слово после метаний по

времени.

— Ну да, дискотека, — сказала она.

— Будет, всё будет, — сказал я.

Она повернулась ко мне. В её взгляде я заметил

любопытство.

— Ты какой-то не такой...

— Это правда, — кивнул я, разглядывая её.

Я старался снова пережить то мгновенье, тот сладкий

миг, когда останавливается дыхание и толчки сердца

подступают к горлу. Но ничего не происходило. Передо

мною была миленькая и глупенькая девочка, в которой

только что, полчаса назад, пробудилось женское нача-

ло. Сейчас это начало спросонья смотрело на меня,

изумляясь.

— А что там, внутри? — спросила она, дотрагиваясь

пальчиком до часов, висящих у меня на шее.

Я молча откинул крышку и показал ей циферблат.

— Ого! — сказала она. — Откуда у тебя это?

— Дед подарил, — сказал я.

— Какие лёгкие, — удивилась она, беря часы в руку.

Она наклонилась к моей груди, как тогда, и я почувство-

вал её прерывистое жаркое дыхание. Она явно чего-то

ждала от меня, продлевая эту паузу, а я смотрел на её

пылающую щёку и завиток волос рядом с ухом, не в

силах не то чтобы поцеловать её, а даже дотронуться.

58

Бесконечная жалость охватила меня — жалость ко всей

её предстоящей жизни, к любовным страданиям, к му-

кам, с которыми она будет рожать детей; жалость к её

старости и далёкой смерти.

— Пойдём? — спросил я, поднимаясь.

— Пойдём, — тряхнула она головой.

И всё. И никакого леса, пахнущего дыней, никакой

кукушки, обещающей нам годы счастья. Ничего этого не

было в этом пространстве, потому что я знал и чувство-

вал слишком много для своих номинальных шестнадца-

ти лет.

Клянусь, я любил её по-прежнему, но между нами

лежала пропасть моего опыта, которую было не пере-

скочить. Чувство, испытанное мною, скорее было похо-

же на то, что я испытал в Тюмени, встретившись с Да-

шей.

И вот тут я окончательно понял, что первая любовь

бывает один раз, сколько бы ни прыгать по простран-

ствам.

Короче говоря, и здесь у меня не получилось стать

эгоистом; я снова выбрал альтруизм. Всякий пошатав-

шийся по времени поневоле становится альтруистом.

Вечером была дискотека. Я танцевал с недоумением,

неубедительно. Я уже не находил в этом никакого смыс-

ла. Медленные танцы мы танцевали с Мариной, причём

я ощущал, что она в моей власти, что она ждёт от меня

действий. Но я оставался корректен и предупредителен,

как старый аристократ, танцующий со своей шестнадца-

тилетней дочерью. Толик вертелся рядом, бросая на нас

горячие взгляды.

— Мартын, я Максу скажу, что ты Маринку заклеил, —

сказал он, улучив момент.

59

Я ударил его по лицу. Было гадкое чувство, что я,

взрослый человек, бью сопливого щенка. С другой сто-

роны, этот щенок был выше и сильнее меня. Завяза-

лась драка.

Нас пробовали растащить, но Марина вдруг крикнула:

— Не надо! Отойдите от них.

Наши образовали ринг, следя за честностью поедин-

ка, а мы с Толиком остервенело бились в нём, как мо-

лодые петушки. Впрочем, я был старым петушком.

Я бил его за прошлое, когда он трусливо прятался в

толпе, поджидавшей меня для расправы, и за будущее,

когда он стал мужем Марины. Выяснилось, что убеж-

дённость и духовный опыт значат больше, чем грубая

сила. Я побил Толика, к удивлению одноклассников.

— Ладно, Мартын! Ещё посчитаемся! — прохрипел

он, стирая с губы кровь.

Я не стал ему говорить, что он однажды уже посчи-

тался со мною в будущем.

Марина спросила, врачуя мои раны после драки:

— Серёжа, ты из-за меня дрался?

— Вот ещё! Из-за Максима, — буркнул я.

Кажется, она разочаровалась.

А потом я потратил весь десятый класс, чтобы поми-

рить их с Максом, снова подружить и поддерживать

дружбу. Я выращивал их любовь с такой заботливостью,

будто они и вправду были моими детьми. Впрочем, я

старался и для себя. Я знал, что нам легче будет идти

по жизни вместе и что мы никогда не предадим друг

друга. А Толик? Мне было его не жалко.

И вот сегодня на календаре — июль 1985 года.

Марина с Максом готовятся поступать на филфак.

Наверное, Макс на этот раз поступит. Толик идёт в ин-

60

ститут советской торговли. Светка уже давно родила

племянника Никиту, теперь мне предстоит его воспиты-

вать, потому что я один знаю, в кого он может превра-

титься. Да и о Петечке надо подумать, чтобы не погряз

во всякого рода сомнительных делах.

Мать с отцом на этот раз живут хорошо и дружно. И

самое главное, в этом варианте дед не умер, живёт,

пишет свои мемуары, которые я уже читал. Но что де-

лать мне? Это вопрос вопросов.

У меня есть моя гитара и жизненный опыт всех вари-

антов, которого нет ни у кого. Чтобы спеть обо всём, что

я знаю, не хватит всей новой жизни, которая дана мне

теперь как бы в подарок, как добавочное время в футбо-

ле, когда в основное время результат не определился. Я

перебираю струны, обозреваю варианты судьбы и всех

своих двойников, находящихся в разных пространствах.

Художнику должны открываться все горизонты жизни

одновременно. Я хочу стать художником, хотя понимаю,

что одного жизненного опыта, пускай даже причудливо-

го, недостаточно. В сущности, человеку нужна всего одна

жизнь, других не надо. Можно всё успеть, если распоря-

диться ею разумно. Потому мне вряд ли снова понадо-

бятся часы. У меня есть мысль — закончив эти записки,

пустить часы из окна, с девятого этажа нашего дома,

чтобы они плыли над Землёй в далёкие края и дальние

страны, руководимые ветрами и бурями над планетой,

пока не попадут в руки кому-нибудь, кто ещё раз попы-

тается найти с помощью них своё счастье.

Может быть, ему повезёт больше.

61