# Obl.5_web.pmd

SB

5/2020

Владимир Новиков

ПУШКИН

ОТ АВТОРА

Рассказать биографию Пушкина… Впервые с такой

задачей я столкнулся в 1998 году в Норвегии. Лекция

моя называлась «Легендарные русские поэты», аудито-

рия — творческий семинар студентов разных факульте-

тов, все пишут верлибры по-норвежски.

— Первый легендарный поэт России — это, конечно,

Пушкин, — начал я, ожидая понимающих улыбок: мол,

про него-то мы знаем.

Оказалось, слышат впервые. Написав на доске

«Pushkin», я осознал уникальность ситуации и свою

огромную ответственность перед отечественной культу-

рой. То, что я скажу, станет для моих слушателей един-

ственной правдой о нашем национальном гении. Ника-

кой отсебятины — надо выбрать главное и изложить его

самыми ясными и быстрыми словами.

Следующий, 1999 год был юбилейный, и цикл лекций

о Пушкине в университете города Экс-ан-Прованс чи-

тался по-русски славистам.

— Когда Пушкин первый раз приехал в Париж? —

спросил я студентов для начала.

Все на мгновение напряглись, а потом заулыбались:

jamais! никогда! Не довелось ему во Франции побывать.

Что ж, с подготовленной аудиторией — разговор совсем

другой.

В том же году я написал статью «Двадцать два мифа

о Пушкине», которая вышла и во Франции, и в России.

1

Разложил по полочкам: «наше всё», «умнейший человек

России», «дурак» (по Писареву и Хармсу), «донжуан»,

«однолюб», «оптимист», «пессимист», «атеист», «рели-

гиозный поэт», «пророк и учитель», «эстет», «новатор»,

«традиционалист», «декабрист», «монархист», «космо-

полит», «патриот», «жертва», «победитель» и т. п. Вро-

де бы ничего не упустил, существенно новых мифов в

XXI веке не появилось.

Творческие мифы — духовная роскошь? Современно-

му читателю предлагается большой выбор пирожных, а

где такая простая и внятная биографическая книжечка,

которая была бы куском хлеба для неподготовленного,

не слишком начитанного человека? Чтобы из неё он мог

почерпнуть не концепции и гипотезы, а самые необходи-

мые первичные сведения.

Ответ, впрочем, известен: такой книжечки нет. Совре-

менная пушкинистика богата и разнообразна: разыска-

ния, разборы, интерпретации, академическая текстоло-

гия. Но всё это рассчитано на читателя-специалиста,

читателя как минимум с высшим филологическим обра-

зованием. Думаю, что и серьёзная книга Ю. Лотмана,

выходившая 30 с лишним лет назад в качестве пособия

«для учащихся старших классов», сегодня трудна не

только для подростка, но и для большинства взрослых

читателей. Для передвижения по пушкинскому миру

нужен компас, желательно компактный. Чтобы в карман

вмещался и не требовал длительного изучения.

Вот такую карманную книжечку задумал я написать для

малой серии «ЖЗЛ» (в большой серии имеется благопо-

лучно переиздающийся двухтомник Ариадны Тырковой-

Вильямс). Помимо цели просветительской была здесь и

специфическая литературная задача. В судьбе писателя

2

есть сюжет и фабула. Сюжет — это творческая эволю-

ция художника, это единый смысл всего им написанно-

го, это его взаимоотношения с литературной историей.

Фабула — судьба личности в житейском пространстве.

Пушкинский сюжет так грандиозен, что фабула в нём, как

правило, растворяется. В пушкинистике «творчество» ре-

шительно доминирует над «жизнью».

Между тем наступил новый век, и литературоцент-

ризм остался в прошлом. Новый читатель больше инте-

ресуется жизнью — и собственной, и писательской. От

неё он может шагнуть и к текстам — такова теперешняя

мотивация. Жизнь у Пушкина была довольно интерес-

ная и фабульная. А что, если прочертить эту фабулу,

увидеть её общим планом? Мне совсем не хотелось

творить очередного «моего Пушкина» — тянуло уловить

динамику реальной судьбы героя, вбирающей в себя и

«труд упорный», и «все впечатленья бытия».

Пушкин по своей природной сути — ныряльщик. Уло-

вив течение жизни, он бросается в поток. Новая любовь,

новая дружба, новая дуэльная вражда, новое путеше-

ствие. И точно так же — новое сочинение, стихотворное

или прозаическое. Ритм не теряется ни на минуту, драйв

возрастает. Течение несёт Пушкина к неминуемой гибе-

ли, за которой столь же неминуемое бессмертие. Каж-

дый пушкинский текст, любой эпизод его судьбы сохра-

няют заряд прижизненной динамики. Мы можем полу-

чить свою дозу и читая стихотворение, и воспринимая

(или вспоминая) отдельный биографический факт. От-

бор фактов для книги — профессиональный риск био-

графа, поскольку он может положиться только на соб-

ственную интуицию. Абсолютно научной может быть

разве что многотомная «летопись жизни и творчества»

3

на тысячи страниц. Компактная же книжка всегда субъек-

тивно-изобразительна. Это относится и к повествованию

Ю. Лотмана, и к повествованию И. Сурат и С. Бочарова.

Единственного решения здесь быть не может.

По жанру считаю свою книжку новеллой. В ней нет

подзаголовков — эпизоды обозначены просто римскими

цифрами, как строфы в «Евгении Онегине» или в «До-

мике в Коломне». В какой-то степени мне было созвучно

то понимание пушкинской судьбы, которое содержится в

раздумьях автобиографичного героя повести Сергея

Довлатова «Заповедник». Ясный и прозрачный стиль

Довлатова-рассказчика был бы, наверное, идеален для

краткой биографии Пушкина. Простота может быть спо-

собом отстранения, свежего взгляда на знакомый пред-

мет, многократно мифологизированный и демифологи-

зированный. «Пишем для человека, а не для соседнего

учёного», — говорил В. Шкловский. Обращение к неве-

домственному читателю обусловило почти «детгизовс-

кий» дискурс книги. На этот риск я пошёл сознательно.

В процессе писания книжки я внутренне примирился

с самыми разными существующими насчёт Пушкина

мифологемами — они по-своему правомерны. Пушкин

как человек-мир открыт для любых художественных упо-

доблений. Моя книжка ни с кем не спорит — надеюсь,

что и прочитавшие её без предубеждения заинтересу-

ются тем, что написано и пишется о Пушкине.

Это моя третья книга в серии «Жизнь замечательных

людей». Предыдущими персонажами были Высоцкий и

Блок. Состав «троицы» весело предсказан Высоцким в

песне «Посещение Музы»: «Ведь эта Муза — люди

подтвердят! — / Засиживалась сутками у Блока, / У

Пушкина жила не выходя».

4

Пушкин, Блок и Высоцкий, по-моему, — три самых

легендарных русских поэта. Ведь, скажем, Мандельш-

там не является культовым для «простых» людей, а

Есенин — наоборот, не «культов» для эстетов.

Степень легендарности, кстати, экспериментально

проверяется по тому, насколько знамениты спутницы

поэтов. Здесь Наталья Николаевна, Любовь Дмитриевна

и Марина Влади(мировна) оставляют всех соперниц

далеко позади.

Все три поэта делали сознательную ставку на демок-

ратизм, который был для них главным эстетическим

вектором.

Ещё все трое, страстно интересуясь социальными

вопросами, не были политически ангажированы. «Мед-

ный всадник», «Двенадцать», вся совокупность песен

Высоцкого (для примера приведу «Баньку по-белому»

или «Старый дом») — структуры многозначные, в смыс-

ловом отношении амбивалентные, не сводимые к идео-

логическим схемам.

Пушкин, Блок и Высоцкий сходятся ещё в одном

отношении. Обладая несомненной харизматичностью,

они не стремились к лидерству, не были кружковыми

«гуру». Им больше нравилось присутствовать в раз-

нообразных кругах и кружках, получая свежую инфор-

мацию, наблюдая за новыми людьми. Любимая фор-

ма дружеского контакта у всех троих — диалог, встре-

ча один на один. Можно даже прочертить некоторую

сравнительную типологию связей. Таково, например,

амплуа верного друга, лишённого конкурентно-творчес-

ких амбиций. Для Пушкина таким был Павел Нащо-

кин, для Блока — Евгений Иванов, для Высоцкого —

Вадим Туманов.

5

Каждый из героев потребовал своего подхода. Боль-

ше всего филологической рефлексии в книге о Высоц-

ком, что обусловлено полемической необходимостью:

многие интеллектуалы до сих пор не видят его семан-

тической двуплановости, его способности мыслить раз-

ными точками зрения. В книге о Блоке «жизни» и «твор-

чества» поровну, поскольку он жил и писал в эпоху жиз-

нетворчества.

На Пушкина, по-моему, такая «серебряновечная»,

модернистская модель не распространяется. Не думаю,

что он творил свою жизнь по эстетическим законам, как

произведение искусства. Он отдавался стихии жизни со

всей человеческой непосредственностью, что и придаёт

его многоактной биографической драме смысловую про-

зрачность. Впрочем, эту мысль я старался не деклари-

ровать, а передать её в повествовании. Чтобы сама жизнь

поэта сказала это читателю.

Первых читателей рукописи: Н. М. Азарову, А. В. Ва-

силевского, А. В. Кулагина, О. И. Новикову — благодарю

за полезные советы и уточнения.

На Земле есть Россия, в России — Москва, в Москве —

Немецкая слобода.

Там, на углу Малой Почтовой улицы и Госпитального

переулка, стоит дом коллежского регистратора Скворцо-

ва, арендуемый отставным майором Сергеем Львови-

чем Пушкиным. 26 мая (по новому стилю — 6 июня)

1799 года, в день Вознесения, здесь появляется на свет

его сын Александр, который станет первым поэтом Рос-

сии и главным её символом.

Пушкин — будет.

6

I

Вспоминать о раннем детстве — не его склонность.

Культ детства — религия эгоцентриков, которые всмат-

риваются в себя, чтобы понять мир. А он из тех, чей

взгляд изначально обращён вовне. Ему, чтобы осознать

себя, надо стать человеком-миром.

А пока Александр — малоподвижный, толстый маль-

чик. Ему нравится сидеть дома с бабушкой Марией

Алексеевной и смотреть, как она занимается рукодели-

ем. Но мать насильно водит его гулять, принуждая бе-

жать за нею. Как-то раз, отстав, он садится посреди

улицы. Из окна дома на него глядит дама. Смеётся.

Мальчик встаёт со словами: «Ну, нечего скалить зубы».

Такова первая известная реплика Пушкина в его диа-

логе с окружающим миром. Она сохранится в памяти

сестры Ольги, которая полутора годами старше брата.

А сам он в письме жене в 1834 году расскажет о пер-

вом историческом событии в собственной жизни: «Ви-

дел я трёх царей; первый велел снять с меня картуз и

пожурил за меня мою няньку...» Имеется в виду Павел I.

Вскоре после рождения сына Пушкины ненадолго пере-

брались в Петербург, где поселились в Соляном переул-

ке. Няня Ульяна вела барчука на прогулку, и они случай-

но столкнулись с едущим верхом императором. Приклю-

чилось это незадолго до цареубийства, о котором Пушкин

в 1817 году выскажется в оде «Вольность». Осудит и

«увенчанного злодея», и заговорщиков, его задушивших.

До нас дойдут лишь небольшие наброски пушкинских

автобиографических записок. Начатые им в 1821 году

воспоминания будут сожжены в 1825 году после разгро-

ма «несчастного заговора», то есть декабристского вос-

7

стания. В 1834 году он наметит краткий план новой ав-

тобиографии, который останется неосуществлённым. Его

лаконично обозначенные пункты да несколько стра-

ниц воспоминаний сестры Ольги, записанных с её

слов в 1851 году мужем Николаем Ивановичем Павли-

щевым, — вот, собственно, все источники, по которым

мы можем узнать что-то достоверное о первых две-

надцати годах жизни Пушкина.

II

Гораздо богаче информация о его происхождении.

Такой замысловатой и парадоксальной родословной не

может похвастаться больше ни один русский классик. И

Пушкин всегда был неравнодушен к своим корням, при-

давал им символическое значение, рассказывал о своих

предках и стихами, и прозой. «Имя предков моих встре-

чается поминутно в нашей истории», — с гордостью

отмечает он в своих записках.

Пушкин считал, что его род, как и некоторые другие

дворянские фамилии, происходит от прусского выходца

Радши (или Рачи), приехавшего в Россию во времена

Александра Невского. Историки уточняют: Радша (воз-

можно, он был сербом) появился в Киевской Руси ещё в

ХII веке, а в Новгороде времён Александра Невского

известны стали уже его потомки.

«Четверо Пушкиных подписались под грамотою об

избрании на царство Романовых», — с гордостью отме-

чает поэт. Порой его рассказы о предках сопровождают-

ся поэтическими вольностями и неточностями. «С Пет-

ром мой пращур не поладил / И был за то повешен

им», — сказано в «Моей родословной». На самом деле

Фёдор Матвеевич Пушкин за участие в Стрелецком бун-

8

те был обезглавлен, к тому же Александру Пушкину под-

линным «пращуром» он не приходился, родство между

ними не прямое.

Перечень реальных предков начинается с пушкинско-

го прадеда Александра Петровича, который, как расска-

зывает поэт, «в припадке сумасшествия зарезал свою

жену». Не менее «пылким и жестоким» оказался дед,

Лев Александрович. В стихотворении «Моя родослов-

ная» поэт разрабатывает версию о том, что его дед во

время дворцового переворота 1762 года выступил про-

тив Екатерины II, сохранил верность убитому Петру III и

был посажен в крепость. Увы, это оказалось легендой:

реального майора Льва Пушкина в 1763 году императ-

рица пожаловала в «артиллерии подполковники».

По поводу семейной жизни Льва Пушкина внук писал,

что первая его жена «умерла на соломе, заключённая

им в домашнюю тюрьму за мнимую или настоящую её

связь с французом, бывшим учителем его сыновей, и

которого он весьма феодально повесил на чёрном дво-

ре». Отец поэта отрицал этот весьма сомнительный факт,

однако имеются и другие свидетельства жестокости Льва

Александровича. Натерпелась от него и вторая жена,

бабка Александра Пушкина (Ольга Васильевна успела

окрестить внука и вскоре умерла). Ревнивость как фа-

мильная черта не случайно акцентируется Пушкиным в

этих записках, относящихся к осени 1834 года.

Следующее поколение Пушкиных — это дети Льва

Александровича и Ольги Васильевны, два сына и две

дочери. Старший сын, Василий Львович, рано выйдет в

отставку в чине гвардии поручика и станет известным

литератором. Сергей Львович, будущий отец поэта, к

1798 году дослужится до майора.

9

III

Родословная матери, по словам Пушкина, ещё любо-

пытнее. Её дед — Ибрагим (Абрам) Ганнибал, эфиоп по

происхождению, княжеского рода. В качестве пленника

он в младенчестве оказался в Константинополе. Рус-

ский посол, выкупив его вместе с другими арапчатами,

отправил к Петру I. Мальчик был крещён, а после смер-

ти Петра избрал себе фамилию Ганнибал. Стал воен-

ным инженером, достиг звания генерал-аншефа. Его

судьба — отдельная глава российской истории.

«В семейственной жизни прадед мой Ганибал (одно

«н» в оригинале. — В. Н.) так же был несчастлив, как и

прадед мой Пушкин», — рассказывает поэт, подчёрки-

вая тем самым, что сложная личная жизнь завещана

ему как по русской, так и по африканской линии. Первая

жена Абрама Ганнибала сошлась с подчинённым, роди-

ла белую дочь. Подверглась жестоким истязаниям мужа

и в конце концов оказалась в монастыре. Вторая жена —

Христина Шеберг — «родила ему множество чёрных детей

обоего пола».

Один из четырёх сыновей, Осип Абрамович Ганнибал,

служил во флоте, был капитаном второго ранга. В отли-

чие от отца грешил супружеской неверностью и даже

оказался двоежёнцем. Его законная супруга — Мария

Алексеевна Пушкина. (Поэт ошибочно считал её пле-

мянницей своего деда Льва Александровича. На самом

деле родство более отдалённое: дед Марии Алексеевны

Фёдор Петрович Пушкин — брат пушкинского прадеда

Александра Петровича, то есть она не племянница деда,

а внучатая племянница прадеда. Так или иначе, два

семейных клана — Пушкиных и Ганнибалов — уже пе-

ресекались в историческом прошлом.)

10

Изготовив фальшивое свидетельство о кончине Ма-

рии Алексеевны, Осип Абрамович женился в 1779 году

на Устинье Толстой. Мария Алексеевна воззвала к им-

ператрице, которая восстановила справедливость, анну-

лировала новый брак и вернула обманутой жене дочь

Надежду, будущую мать поэта. Тот же своего беспутного

деда, скончавшегося в 1806 году, так и не увидел.

Старший брат Осипа Абрамовича — Иван Абрамович,

выдающийся флотоводец, был человеком бессемейным

и при этом достойным. Опекал и невестку, и племянни-

цу, которую вывез в Петербург и благополучно выдал

замуж за гвардейского офицера Сергея Львовича Пуш-

кина (приходившегося невесте троюродным дядей).

Сергей Львович и Надежда Осиповна Ганнибал всту-

пили в брак в 1796 году. Через год появилась на свет

дочь Ольга, а в 1798 году глава семьи вышел в отставку.

Пушкины переехали из Петербурга в Москву.

IV

Было ли детство Пушкина счастливым? Скорее нет,

хотя до сих пор этот вопрос обсуждается учёными и

литераторами. В конспективном плане пушкинской авто-

биографии, в нескольких строках о раннем детстве, зву-

чат почти сплошь минорные ноты: «Первые неприятно-

сти»; «Мои неприятные воспоминания»; «Нестерпимое

состояние».

Пункт «Гувернантки. Ранняя любовь» вызывал раз-

ные толкования, но сколько-либо достоверных фактов

не обнаружено. Запись «Рождение Льва» связана с 1805

годом, а «Смерть Николая» — с летом 1807 года, когда

шестилетний младший брат умер в Захарове — подмос-

ковном имении бабушки Марии Алексеевны. Из восьми

11

детей Сергея Львовича и Надежды Осиповны зрелого

возраста достигли трое: Ольга, Александр и Лев. Вслед

за Николаем ещё четверо детей с 1809 по 1819 год

скончались в младенчестве: Софья, Павел, Михаил и

Платон.

«Охота к чтению» — вот очевидный просвет в туман-

но-тревожном конспекте детства. Пушкину не надо было

приходить в литературу — он родился в ней. Книги

окружали его с малолетства, книгам он скажет: «Про-

щайте, друзья» в последние минуты жизни. Уже в де-

вять лет он читает гомеровские «Илиаду» и «Одиссею»,

«Сравнительные жизнеописания» Плутарха — всё во

французских переводах. Кабинет отца полон француз-

ских книг, в том числе не предназначенных для детско-

го чтения — они также вызывают у сына живейший

интерес.

Сергей Львович сам пописывает стихи по-французс-

ки, любит декламировать. Старший его брат Василий

Львович — настоящий стихотворец, печатается в журна-

лах. Его главное произведение — непристойная поэма

«Опасный сосед» — появится в 1811 году (её сюжет —

драка в борделе). В 1816 году он напишет племяннику-

лицеисту: «Ты сын Сергея Львовича и брат мне по Апол-

лону». Тот ответит стихами: «Нет, нет, вы мне совсем не

брат, / Вы дядя мой и на Парнасе».

У отца и дяди немало знакомых литераторов, причём

перворазрядных: Карамзин, Батюшков, Дмитриев, Жу-

ковский. Ивана Ивановича Дмитриева даже прочат в

женихи тётушке Анне Львовне, но дело как-то не скла-

дывается. С именем Дмитриева связан потешный эпи-

зод. Иван Иванович, глядя на курчавого и смуглого Алек-

сандра, восклицает: «Посмотрите, ведь это настоящий

12

арабчик!» На что мальчик тут же отвечает: «По крайней

мере, отличусь тем и не буду рябчик». Все смеются,

хотя намёк на рябоватость лица солидного гостя не бе-

зобиден. Пройдут годы, и литературные отношения

Дмитриева и Пушкина нельзя будет назвать безоблач-

ными: скажется почти сорокалетняя разница в возрасте.

Дмитриев, верный старине, неприязненно встретит «Рус-

лана и Людмилу», чего Пушкин не забудет — при всей

внешней почтительности к литературному патриарху. В

1826 году Пушкин с Николаем Языковым сочинят цикл

ехидных пародий на дмитриевские «Апологи в четверо-

стишиях».

Родители Пушкина — люди непрактичные, небреж-

ные в хозяйственных делах. Дом свой надлежащим об-

разом вести не умеют, но при этом любят светское об-

щение. Безупречному владению французским языком

придают первостепенное значение. Первый воспитатель

Ольги и Александра — эмигрант из Франции граф Мон-

фор, затем его сменяет Русло. Немецкому языку Пуш-

кин пытался учиться у дамы по фамилии Лорж, но не

очень продвинулся. Как и в английском, который препо-

давала мисс Белли, гувернантка Ольги.

Важной частью образования почитаются танцы. Оль-

гу и Александра возят «на уроки танцевания» в дом

Трубецких на Покровке (дом в Москве называют «комо-

дом», а владельцев — «Трубецкими-Комод»), а по чет-

вергам — на детские балы к знаменитому танцмейстеру

Петру Андреевичу Иогелю. У Иогеля взрослый Пушкин

потом найдёт себе невесту.

Приличные манеры прививаются порой жестокими

способами. Заметив у Александра привычку тереть ла-

дони одна о другую, Надежда Осиповна связывает ему

13

руки. Мальчик то и дело теряет платок — так этот платок

пришивают к одежде, и ему приходится ходить в столь

позорном виде. Временный результат достигается, но с

этикетом, светскими ритуалами и стилем одежды у Пуш-

кина будут проблемы всю жизнь.

Альтернатива домашней галломании — бабушка Ма-

рия Алексеевна, обучающая Ольгу и Александра рус-

ской грамоте. В её имении Захарово с 1805 года Алек-

сандр проводит лето. Бывшая крепостная бабушки, по-

лучившая от неё вольную, — Арина Родионовна,

осталась в доме Пушкиных в качестве няни. Пушкин к

ней привязан, а со временем народные песни, сказки,

присловья, услышанные от няни, найдут применение в

его творчестве. Среди домашних учителей русского язы-

ка сестра поэта вспомнит некоего Шиллера и священни-

ка Александра Ивановича Беликова, преподававшего

также Закон Божий и арифметику.

Сочинять Пушкин начинает по-французски. Придумы-

вает небольшие пьесы, разыгрывает их перед сестрой

Ольгой. Не обижается, когда та осмеивает комедию бра-

та «Похититель». Тут же слагает самокритичную эпиг-

рамму, которая в переводе на русский звучит так: «Ска-

жи мне, почему “Похититель” / Освистан партером? /

Увы, потому, что бедный автор / похитил его у Мольера».

Кстати, «Похититель» так и останется единственным

опытом автора в жанре комедии. При всей универсаль-

ности Пушкина, при всём обилии комизма в его поэмах,

в его прозе и в знаменитом романе в стихах, — до коме-

дии как таковой руки у него не дойдут.

Другой литературный учитель юного Пушкина —

Вольтер. Следуя его примеру, он слагает целую поэму

о карликах и карлицах. На беду гувернантка изымает

14

тетрадку со стихами и передаёт Шеделю, учителю

французского, сменившему Русло. Тот, едва начав чи-

тать, разражается смехом. Автор в слезах предаёт своё

сочинение огню.

Разное детство бывает у писателей. Одни дорожат им,

на его основе разворачивают свою художественную все-

ленную. «Счастливая, счастливая невозвратимая пора

детства!» — воскликнет Лев Толстой. Другие всю жизнь

навёрстывают упущенное в ранние годы. «В детстве у

меня не было детства», — решительно отрежет Чехов.

У Пушкина — случай особенный. Он отдаст дань ус-

ловно-поэтическому воспеванию малолетства. «Прелес-

тный возраст миновался...» — читаем в «Послании к

Юдину» (1815), а в ранней редакции стихотворения «К

Дельвигу» (1817) находим строки:

С какою тихою красою

Минуты детства протекли...

С годами этот мотив уйдёт, однако на свою противопо-

ложность, на отрицание или осуждение детства не пе-

ременится. О своей жизни до 1811 года Пушкин пред-

почтёт молчать. Возможно, ему не захочется вспоминать

о том, что уязвляло его самолюбие. В 1835 году, раз-

мышляя о мемуарах Байрона, он отметит: «Достойно

замечания и то, что Байрон никогда не упоминал о до-

машних обстоятельствах своего детства, находя их уни-

зительными». А с Байроном поэт себя сравнивал по

многим причинам.

Из детства Пушкин выносит не сладостные воспоми-

нания, но и не чувство тоски. Он выходит из ранней

15

своей поры с грузом противоречий, которые будет раз-

решать всю оставшуюся жизнь. В этом — источник раз-

вития, непрерывность поисков того, что он назовёт по-

том «самостояньем человека».

V

В начале 1811 года Сергей Львович и Надежда Оси-

повна едут в Петербург с намерением определить сына

на учёбу. Сначала речь идёт о пансионе иезуитов, но

Александр Иванович Тургенев, директор Департамента

духовных дел, толкует об ином: «Лицей».

Слово греческое, так называлась роща возле храма

Аполлона Ликейского в Афинах, где учительствовал

философ Аристотель. В дальнейшем лицеями будут

именовать средние учебные заведения, но сейчас это

высшая школа для дворянских детей, которые станут

государственными чиновниками. По статусу приравни-

вается к университету.

Поначалу планируется, что учиться там будут и вели-

кие князья — младшие братья императора. Потом от

этого намерения откажутся, но Лицей тем не менее раз-

местится в Царском Селе под Петербургом, в пристрой-

ке к дворцу.

Лицей будет либеральным. Прежде всего потому, что

там нет телесных наказаний. Образование задумано

широкое: Закон Божий, литература, история, право, язы-

ки: французский, немецкий, латинский. И математика

тоже. Установка — на общее развитие, не на приклад-

ные знания. Содержание лицеистов — на казённый счёт.

Сергей Львович пишет прошение на имя министра

народного просвещения Разумовского. А в июле Алек-

16

сандра везёт в Петербург дядя Василий Львович, сопро-

вождаемый своей гражданской женой Анной Николаев-

ной. Живут они в гостинице, потом в частной квартире

на Мойке близ Конюшенного моста. Совсем рядом с тем

домом, где Пушкин с семьёй поселится четверть века

спустя. В гости к дяде заглядывают Иван Дмитриев,

Дмитрий Дашков, Дмитрий Блудов (оба — будущие ос-

нователи общества «Арзамас», куда вступят дядя и пле-

мянник Пушкины).

Александр проходит медицинский осмотр, сдаёт экза-

мены. Их, кстати, выдерживают не все претенденты. В

списке прошедших отбор под номером 14 значится

«Александр Сергеевич Пушкин. Ветрен и легкомыслен,

искусен во французском языке и рисовании, в арифме-

тике ленится и отстаёт».

Двадцать второго сентября Александр I утверждает

список лицеистов общим числом 30 человек.

Они съезжаются. Облачаются в форменные сюртуки,

получают сапоги, ботфорты, шляпы-треуголки (со вре-

менем они сменятся фуражками). Иные довольны, по-

скольку дома приличной одежды не имели. Директор

Лицея — добродушный Василий Фёдорович Малиновс-

кий репетирует в зале будущий церемониал торжествен-

ного открытия.

Наступает четверг, 19 октября 1811 года. В Екатери-

нинском дворце — торжественное открытие Лицея. Ак-

ция проходит на высшем уровне. Император с семьёй.

Первые лица государства: тут и либеральный Сперанс-

кий, и свирепый Аракчеев. После освящения Лицея на-

чинается торжественный акт. Директор Малиновский

свою тщательно подготовленную (не сам писал) речь

зачитывает тихо и невыразительно. Зато отличается 28-

17

летний Александр Куницын, профессор нравственных и

политических наук. Говорит об обязанностях граждани-

на — не по бумажке, темпераментно и от души. Ни

разу не упоминает его величества. Царь не обидится,

а наоборот: орден потом пожалует оратору.

Каждого из воспитанников вызывают по списку и удо-

стаивают чести лично поклониться императору. После

чего высокие гости отправляются осматривать помеще-

ние Лицея. Для них министр Разумовский учиняет рос-

кошное угощение (история сохранила цифру бюджета

этого «ВИП-стола» —11 тысяч рублей). У педагогов —

стол скромнее в одной из классных зал. Лицеистов пот-

чуют супом с пирожками.

Завершается день иллюминацией, а лицеисты игра-

ют в саду в снежки. Той осенью снег выпал уже на

Покров.

Пушкин живёт в комнате номер четырнадцать. Рядом,

в тринадцатом нумере, Иван Пущин, с которым они

сдружились ещё в Петербурге, до приезда в Царское

Село. В конце октября у Пушкина появляется младший

брат Михаил, которому суждено прожить совсем недо-

лго (как и родившемуся годом раньше и вскоре умерше-

му Павлу). 21 января 1812 года в Царское Село приедет

навестить сына Надежда Осиповна с Ольгой и Львом.

Родственники к нему будут наезжать, а сам он надолго

останется в Царском Селе.

Его дом теперь — Лицей.

Здесь он свой, но не вполне. Кличка его — Француз.

Так оценены полученные в родительском доме сво-

18

бодное владение языком и отменное знание француз-

ской словесности.

Пушкину не суждено сделаться здесь лидером, «пре-

мьером». Вокруг него не будут роиться товарищи. В

декабре 1811 года лицеисты составляют своеобразный

рейтинг — список тринадцати наиболее «успешных» из

них. Пушкин в перечень избранных не попадает (и тут

его номер — четырнадцатый). Судьба права в том, что

не балует ранним признанием: настоящие литератур-

ные гении не бывают вундеркиндами.

Успехом как стихотворец в Лицее поначалу пользует-

ся Алексей Илличевский — Олёсенька, так его зовут

товарищи. Пишет аккуратно, «как надо». Пушкин осо-

бенной ревности не испытывает. Ему, как ни странно,

важнее отличиться в умении бегать, прыгать через сту-

лья, бросать мячик. Вот если в этом его превзойдут, если

кто-то одним ударом положит все кегли — Пушкин мо-

жет впасть в бешенство.

Литературная самодеятельность цветёт в Лицее пыш-

ным цветом — несмотря на попытки запрета, предпри-

нятые начальством. Многие пишут стихи, изготавливают

рукописные журналы (сам Пушкин за компанию с Дель-

вигом и Корсаковым издаёт «Неопытное перо»).

Иван Иванович Мартынов, директор Департамента

народного просвещения, занимаясь с лицеистами рус-

ской и латинской словесностью, поощряет их к сочи-

нительству. Профессор Кошанский как-то после лек-

ции предлагает слушателям описать стихами розу —

и Пушкин тут же выдаёт два четверостишия, которые

всем нравятся.

Стихосложение постепенно становится его страстью,

а учение не особенно захватывает. В сводной «табели»

19

об успехах, прилежании и даровании тридцати лицеис-

тов с 23 октября 1811 года по 19 марта 1812-го, где на

первых шести местах Вольховский, Горчаков, Илличевс-

кий, Пущин, Есаков и Малиновский, у Пушкина скром-

ное семнадцатое место. А в ноябре он опустится на

двадцать третье.

Преподавателю математики Карцову на вопрос: «Чему

равняется икс?» — Пушкин с улыбкой отвечает: «Нулю».

Тот в конце концов машет на ученика рукой. Никто из

профессоров не даёт об этом лицеисте одобрительных

отзывов. Отмечают «понятливость», «остроумие»,

«вкус», но все как один корят за недостаток прилежа-

ния и трудолюбия. Даже Куницын, лекции которого

Пушкин слушает с интересом, полагает: «Он способен

только к таким предметам, которые требуют малого на-

пряжения...»

Странно, конечно. Много лет спустя Пушкин сам не

раз выскажется о трудолюбии как необходимом условии

творчества. Про своего героя Онегина он с лёгкой иро-

нией напишет: «Хотел писать, но труд упорный / Ему

был тошен. Ничего / Не вышло из пера его...» Тружени-

ком Пушкин станет, да ещё каким! Но начинается искус-

ство всё-таки, наверное, не с прилежания, а с большой

страсти.

По сердечному влечению складываются у юного Пуш-

кина и дружеские связи. Иван Малиновский, директорс-

кий сын, отличается драчливостью и носит кличку Ка-

зак. Иван Пущин тоже не лишён резвости, однако в целом

рассудителен и серьёзен. Не пишет стихов, что редкость.

А барон Антон Дельвиг, напротив, натура сугубо поэти-

ческая и притом томно-ленив. Вот такие непохожие друг

на друга отроки становятся короткими приятелями Пуш-

20

кина. Он и в дальнейшем будет сближаться с людьми

самыми разными, вбирать в себя их психологическое

своеобразие и житейский опыт.

VI

В ночь с 11 на 12 июня 1812 года французские войска

переходят через Неман и вторгаются в пределы России.

17 июня известие об этом доходит до Петербурга.

Лицеисты уже видели весной русские полки, прохо-

дившие через Царское Село в сторону западных границ.

Теперь слово «война» входит в их детское сознание. Для

начала они затевают игру в войну, назначив Илличевс-

кого генералом. А по воскресеньям в Лицей привозят

официальные реляции, которые Кошанский оглашает в

зале. Лицеисты обсуждают происходящее с профессо-

рами, усердно читают в библиотеке русские и иностран-

ные журналы.

Гувернёр Иконников сочиняет пьесу на военную тему —

«Роза без шипов». Лицеисты играют ополченцев. Министр

Разумовский этим недоволен и выговаривает директору

Малиновскому. Между тем шесть дружин настоящих

ополченцев проходят через Царское Село. Становится

известно, что Москва оставлена русскими войсками (се-

мья Пушкиных уже выехала заблаговременно в Нижего-

родскую губернию). Проводив ополченцев, а также грод-

ненских гусар и улан Польского полка, лицеисты в него-

довании бросают под столы французские учебники.

Обсуждается вопрос об эвакуации в город Або (ныне

финский Турку). Но до этого дело не доходит. Наполеон

оставляет Москву. В воскресенье, 20 октября, Лицей впер-

вые празднует годовщину основания. «Товарищеская се-

мья», как назовёт её потом Пущин, сложилась.

21

VII

И скрепляют эту семью дух вольнолюбия, развитое

чувство собственного достоинства. Сильно донимает

юношей инспектор Мартын Пилецкий — надзиратель «по

учебной и нравственной части». То и дело неуважитель-

но говорит о родителях лицеистов. Склонен собирать на

учащихся, говоря современным словом, компромат. Де-

лает записи типа: «Во время обеда г. Пушкин начал гром-

ко и насмешливо говорить, что Вольховский меня боит-

ся оттого, чтобы не потерять доброго своего имени, а

мы, говорит, шалуны, его увещеваниям смеёмся».

Младший брат Пилецкого, Илья, служит гувернёром.

Однажды он отнимает у Дельвига «бранное на г. инспек-

тора сочинение». Пушкин вспыхивает: «Как вы смеете

брать наши бумаги — стало быть, и письма наши из

ящика будете брать».

Однажды, в марте 1813 года, лицеисты, собравшись

в зале, требуют от Пилецкого, чтобы он покинул Лицей.

Иначе они сами подадут прошения об уходе. Мелкий

тиран вынужден сдаться. Много лет спустя, составляя

план автобиографии, Пушкин отметит как важное собы-

тие: «Мы прогоняем Пилецк<ого>».

Пушкину 14 лет. Летом вместе с другими лицеистами

он оказывается в крепостном театре графа Варфоломея

Васильевича Толстого. На сцене — актриса Наталья.

Талантом особенным она не блещет, но женской красо-

той прельщает Пушкина. По всей видимости, именно ей

присвоит потом он почётное имя «Наталья I» в своём

полушутливом «Донжуанском списке». А написанное тем

летом стихотворение «К Наталье» останется самым

ранним из известных произведений поэта.

22

Это, конечно, лёгкая литературная игра. Автор стано-

вится в позу некоего женоненавистника, который смеял-

ся над прекрасным полом, а теперь «сам попался»:

Так, Наталья! признаюся,

Я тобою полонён,

В первый раз ещё, стыжуся,

В женски прелести влюблён.

В конце стихотворения автор именует себя монахом. На

том же творческом импульсе принимается он за поэму

«Монах», подражая Вольтеру как автору скабрёзной «Ор-

леанской девственницы». По написании трёх песен чопор-

ный Горчаков советует Пушкину прекратить рискованное

сочинительство. Поэма сохранится в горчаковском архиве,

где исследователи её найдут только в 1928 году.

Вот и определились две главные пушкинские страсти,

две линии его судьбы. Любовь к женщине и любовь к

творению. Женская красота и красота поэтического сло-

ва — это концентрация жизненности. А Пушкин станет

прежде всего поэтом жизни как таковой.

Пока же он пробует жизнь на вкус, играет в любовь и

ищет слова для её воспевания.

VIII

Двадцать третьего марта 1814 года умирает директор

Лицея Василий Фёдорович Малиновский. Для Пушкина

это сердечная потеря. После похорон в Петербурге Иван

Малиновский и Пушкин дают друг другу клятву в верной

дружбе. В Лицее два года будет длиться «междуцар-

ствие», а потом явится новый директор — Егор Антоно-

вич Энгельгардт.

23

С апреля при Лицее открыт Благородный пансион,

куда поступает брат Александра Лев. Главное же со-

бытие этого года — пушкинский литературный дебют.

Послание «К другу стихотворцу» обращено, по види-

мости, к чудаковатому долговязому Вильгельму Кю-

хельбекеру («Кюхле»), над которым подшучивают то-

варищи, да и сам Пушкин не прочь ужалить его эпиг-

раммой. Речь в стихотворении идёт о тяжёлой участи

поэта. Замысел, естественно, почерпнут из книжных

источников.

Пушкин шлёт стихи без подписи в журнал «Вестник

Европы». Издание престижное, основанное в 1802 году

Карамзиным. Там публикуются практически все поэты

первого ряда. Дельвиг отправляет туда же свою оду «На

взятие Парижа» — её ввиду злободневной темы публи-

куют первой. Редактор Владимир Измайлов (имя перво-

го пушкинского публикатора достойно нашей памяти)

справляется об имени автора, а поскольку лицеистам

печататься не позволено, то «К другу стихотворцу» по-

мещается в тринадцатом номере, 3 июля, с шифрован-

ной подписью «Александр Н. к. ш. п.» (то есть соглас-

ные буквы фамилии в обратном порядке). Начало тер-

нистому пути положено.

Осенью того же года Пушкин с ближайшими друзьями

попадает в прескверную историю. Он, Малиновский и

Пущин в так называемый «табельный день» (именины

императрицы и отсутствие занятий) готовят «гогель-мо-

гель» из рома, яиц и сахара. Угощают товарищей. Заба-

ва оборачивается скандалом. Доходит аж до министра.

Дядька Фома, купивший ром, сразу уволен, а юные эпи-

курейцы через месяц с лишним приговорены к двухне-

24

дельному стоянию на коленях за утренней и вечерней

молитвой и к сидению на последних местах за столом.

Память Пущина сохранила пушкинский экспромт, сочи-

нённый «на мотив» одного стихотворения Дениса Давы-

дова — как бы от имени Малиновского:

Мы недавно от печали,

Пущин, Пушкин, я, барон,

По бокалу осушали

И Фому прогнали вон.

«Блажен муж иже сидит к каше ближе», — острит

Пушкин, сидя на «штрафном» месте за столом, а в

«Вестнике Европы» примерно в эти же дни опубликова-

но уже пятое его стихотворение — «Блаженство». Под-

пись под ним: «1... 14—16». Буквы заменены цифрами,

соответствующими их местам в алфавите, то есть «А...

Н-П». «А» — Александр. «Н-П» — перевернутое «Пуш-

кин». Недолго осталось ждать того момента, когда имя

юного поэта будет рассекречено.

Его уже признают отец и дядя. «Посмотрите, что будет

из Александра», — говорит Василий Львович знакомым.

IX

Александр Иванович Галич, молодой профессор, по-

лучивший образование в Германии, с мая 1814 года

заменяет заболевшего Кошанского. Живёт в Петербурге,

приезжает в Лицей на лекции. На дружеской ноге с вос-

питанниками, не прочь с ними вместе повеселиться.

Он советует Пушкину написать для предстоящего

переводного экзамена «Воспоминание в Царском Селе».

Сказано — сделано. В ноябре готово вдохновенное по-

25

вествование о российской истории. Начинается оно с

царскосельского пейзажа, с живой эмоциональной ноты:

И тихая луна, как лебедь величавый,

Плывёт в сребристых облаках.

Восьмое января 1815 года может считаться днём

рождения пушкинской славы. Пушкин читает своё сти-

хотворение на экзамене в присутствии приглашённого

на торжественный акт патриарха российской поэзии Гав-

рилы Романовича Державина, который упомянут юным

поэтом в строках:

Державин и Петров героям песнь бряцали

Струнами громкозвучных лир.

Этот момент будет потом описан Пушкиным дважды.

Один раз — поэтически, в восьмой главе «Евгения Онеги-

на», где повествуется об отношениях автора с его музой:

И свет её с улыбкой встретил;

Успех нас первый окрылил;

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

Гаврила Романович уйдёт из жизни ровно через полто-

ра года после сего события. Пушкинские строки станут

легендарными, и выражение «старик Державин» будет в

русском языке означать авторитетного литературного

наставника, оказывающего поддержку дебютанту.

Второе описание — в уцелевшем фрагменте сожжён-

ных воспоминаний. В последние годы жизни Пушкин

26

переписал его и вложил в свой рукописный сборник с

английским названием «Table-Talk»:

«Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взвол-

новались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его

и поцеловать ему руку, руку, написавшую “Водопад”. Дер-

жавин приехал. Он вошёл в сени, и Дельвиг услышал, как

он спросил у швейцара: “Где, братец, здесь нужник?” Этот

прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который от-

менил своё намерение и возвратился в залу».

Державинский вопрос о нужнике также войдёт в число

популярных у интеллигенции цитат. Его будут вспоминать

с целью «сбить пафос». Прочтём, однако, что идёт далее:

«Державин был очень стар. Он был в мундире и в

плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он

сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бес-

смысленно, глаза мутны, губы отвислы; портрет его

(где представлен он в колпаке и халате) очень похож.

Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в

русской словесности. Тут он оживился, глаза заблис-

тали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были

его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили

его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной.

Наконец вызвали меня. Я прочёл мои “Воспоминания

в Царском Селе”, стоя в двух шагах от Державина. Я

не в силах описать состояния души моей: когда до-

шёл я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос

мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упои-

тельным восторгом... Не помню, как я кончил своё

чтение, не помню, когда убежал. Державин был в вос-

хищении; он меня требовал, хотел обнять... Меня ис-

кали, но не нашли...»

27

Семнадцатого апреля 1815 года «Воспоминание в

Царском Селе» публикуют в журнале «Российский му-

зеум» за полной подписью Александра Пушкина.

1816 год ознаменован чередой личных знакомств

Пушкина с ведущими русскими поэтами. В феврале,

когда он лежит больной в лазарете, его навещает Кон-

стантин Батюшков. В марте, в день Благовещения, сре-

ди множества посетителей Лицея — Карамзин и Вязем-

ский. Оба видели Александра ребёнком в родительском

доме, а теперь общаются с ним как с поэтом.

В мае или июне происходит встреча с Василием Ан-

дреевичем Жуковским, который станет для Пушкина и

учителем, и другом, и защитником на все оставшиеся

20 лет с половиной.

А вдохновительницей любовной лирики становится в

это время двадцатилетняя Екатерина Бакунина, сестра

лицейского товарища, будущая фрейлина. Ею увлечены

также Пущин и Малиновский. О каких-либо реальных

отношениях, естественно, и речи нет. Но стихи появля-

ются, поэтическое мастерство набирает силу.

Возникают и первые авторские трудности. Весной 1816

года Пушкин отправляет в «Вестник Европы», где он удач-

но дебютировал, три стихотворения, в том числе «Гроб

Анакреона». Но в журнал вернулся после болезни пре-

жний главный редактор — Михаил Каченовский. Он не

печатает ничего из предложенного. Пушкин ему этого не

простит. Каченовский станет постоянной мишенью его

эпиграмм, на редкость беспощадных и язвительных.

«Клеветник без дарованья» — не самое резкое из выра-

жений по адресу редактора «Вестника Европы». В 1825

году Пушкин в саркастической форме возложит на него

ответственность за состояние всей отечественной лите-

ратурной периодики:

28

Словесность русская больна.

Лежит в истерике она

И бредит языком мечтаний,

И хладный между тем зоил

Ей Каченовский застудил

Теченье месячных изданий.

X

Егор Антонович Энгельгардт, в марте 1816 года при-

шедший в Лицей директором, неплохо справляется со

своими обязанностями. Он расположил к себе боль-

шую часть лицеистов. Между прочим, сдал в архив

документы о пресловутой истории с «гогелем-моге-

лем», чтобы эпизод не отразился на судьбе фигуран-

тов этого дела.

Но с Пушкиным у него отношения не заладились. В

личных записях, сделанных по-немецки, директор так

аттестует юного поэта: «Его сердце холодно и пусто; в

нём нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто,

как никогда ещё не бывало юношеское сердце».

Откуда такая запальчивая категоричность? Холодность

сердца — это совсем не про Пушкина. Чем-то этот юно-

ша раздражает людей рационального склада, и они

приписывают ему бесстрастность. И ещё одно симпто-

матичное обвинение: «Он основывает всё на поэзии и с

любовью занимается всем, что с этим непосредственно

связано». Через 100 лет, во времена Серебряного века,

страстная преданность поэзии как таковой не будет счи-

таться грехом. Да и в наши дни тоже. Это потому что

Пушкин отстоял престиж поэзии, право человека быть

поэтом — и только. Не для себя — для следующих

поколений.

29

Энгельгардт, впрочем, защищает Пушкина, когда тот

попадает в неприятную историю. Пушкин увлечён Ната-

шей — горничной фрейлины Волконской. Застав краса-

вицу в тёмном дворцовом коридоре, бросается её цело-

вать — а это, оказывается, сама немолодая княжна

Волконская. Скандал. Дело доходит до государя — и тут

за лицеиста вступается директор. Царь благодушно спус-

кает дело на тормозах, говоря с улыбкой: «Между нами,

старушка, быть может, в восторге от ошибки молодого

человека».

В одном из «китайских» домиков Царского Села про-

водят лето Карамзины.

Николай Михайлович удостаивает Пушкина серьёзных

бесед, однажды читает ему предисловие к «Истории

государства Российского». Пушкин запоминает с точно-

стью до слова и, вернувшись в свою келью, записывает

для себя заветный текст.

В доме Карамзиных он знакомится с гусарским кор-

нетом Петром Чаадаевым — храбрецом, участником

Бородинской битвы и многих иных сражений. Чаадаев

мыслит независимо и парадоксально, отныне Пушкин

будет пребывать с ним в постоянном диалоге.

С подачи Карамзина Пушкин получает заказ на при-

дворную оду. Предстоит венчание великой княгини

Анны Павловны с принцем Оранским. Пожилой вель-

можа Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий

сам с этой задачей справиться не в состоянии. При-

ехав в Лицей, он излагает Пушкину тему и через час

или два получает вполне приличный текст из восьми

строф. С небольшими поправками эти стихи, положен-

ные на музыку, исполняются на балу в Павловске.

Императрица Мария Фёдоровна присылает юному

30

поэту в подарок золотые часы с цепочкой. Он этой

наградой, однако, нимало не гордится. Ходили слухи,

что эти часы он нарочно разбил о каблук. В черновом

тексте одного стихотворения будет сказано: «Прости-

те мне мой страшный грех, поэты, / Я написал при-

дворные куплеты».

В дом Энгельгардта приезжает его родственница фран-

цуженка Мария Смит. Пушкин начинает за ней ухажи-

вать и сочиняет стихи «К молодой вдове», где позволяет

себе в мечтах зайти весьма далеко:

Нет, завистливый ревнивец

Не придет из вечной тьмы.

Тихой ночью гром не грянет,

И разгневанная тень

Близ любовников не станет,

Вызывая спящий день.

Статуя Командора к юному Дон Жуану не является,

но отношения его с директором Лицея после таких сти-

хов лучше не становятся.

XI

В канун нового, 1817 года лицеистов впервые отпус-

кают домой на рождественские каникулы. Пушкин про-

водит их у родителей в Петербурге. Сергей Львович

вскоре уходит в отставку в чине пятого класса.

По возвращении в Царское Село Пушкин принимает-

ся переписывать все свои стихи в тетрадь. Ему помо-

гают товарищи. Всего в этой лицейской тетради 41 сти-

хотворение (потом тетрадь будет передана Жуковско-

му, и тот выскажет автору свои замечания; Пушкин и

31

сам внесёт в текст немало поправок). Тогда же Алек-

сандр начинает писать большую поэму со сказочным

сюжетом — «Руслан и Людмила».

Всё чаще он бывает у Карамзиных. Николай Михайло-

вич к нему строг, то и дело журит за ветреность. А его

36-летняя супруга Екатерина Андреевна, мудрая и жен-

ственная, добра к юному поэту. Он тянется к ней — может

быть, потому, что дома недополучил материнской ласки.

Эта тяга, однако, переходит границы почтительности, и

Александр пишет Екатерине Андреевне любовную за-

писку. Та показывает её мужу, который делает серьёз-

ное внушение незадачливому поклоннику жены. Алек-

сандр доведён до слёз, но всё улаживается, и его друж-

ба с Карамзиными продолжается.

Обретая самостоятельность мышления, Пушкин смо-

жет критически посмотреть на Карамзина как историка.

Вскоре он сочинит эпиграмму:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Это не отречение и не измена старшему другу. Это

просто ещё одна точка зрения. И она в какой-то степени

и положила начало литературному соперничеству. Тре-

петная почтительность по отношению к авторитетам —

это не про Пушкина.

За два дня до выпускного акта выходит высочайшее

указание: выплачивать окончившим Лицей жалованье до

устройства их на вакантные должности.

32

Тем, кто удостоен девятого класса, то есть титуляр-

ным советникам — из расчёта 800 рублей в год. Кол-

лежским же секретарям — Пушкину в том числе — 700

рублей в год.

Девятого июня во время торжественной церемонии в

Лицее Александр I лично вручает выпускникам медали

и похвальные листы и произносит отеческое наставле-

ние. Лицеисты хором исполняют «Прощальную песню»,

написанную Дельвигом. Директор просил сочинить Пуш-

кина, но тот уклонился. Он читает на выпускном акте

своё стихотворение «Безверие».

На следующий день Пушкин и шесть его товарищей

определяются на службу в Коллегию иностранных дел.

11 июня Александр выезжает из Царского Села в Петер-

бург. Живёт вместе с родителями и сестрой в доме на

Фонтанке у Калинкина моста (ныне № 185). У него тес-

ная комната окнами во двор — «мой угол тесный и про-

стой», как будет сказано в одном его стихотворном по-

слании («Я ускользнул от Эскулапа...», 1819).

Служебная присяга принесена, но Пушкин не слиш-

ком усердствует в коллегии. Уже в начале июля он берёт

отпуск: надо ехать в Псковскую губернию для приведе-

ния в порядок домашних дел. Александр отправляется в

село Михайловское — вместе с родителями, сестрой и

братом. Семь лет спустя он напишет по этому поводу:

«Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане,

клубнике и проч., но всё это нравилось мне недолго. Я

любил и доныне люблю шум и толпу...»

Позже в первой главе «Евгения Онегина», однако, он

припишет такое настроение герою, а себя представит

любителем сельской тишины:

33

Цветы, любовь, деревня, праздность,

Поля! Я предан вам душой.

Всегда я рад заметить разность

Между Онегиным и мной...

Есть ли в этом противоречие? Не совсем. Просто

Пушкин может быть разным.

Неподалёку от Михайловского находится Петровское,

усадьба Петра Абрамовича Ганнибала — одного из сы-

новей «арапа Петра Великого», дяди Надежды Осипов-

ны. Пушкин навещает Петра Абрамовича, о чём также

потом вспомнит в Михайловском в ноябре 1824 года:

«...Попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе,

велел он и мне поднести; я не поморщился — и тем,

казалось, чрезвычайно одолжил старого арапа. Через

четверть часа он опять попросил водки и повторил это

раз 5 или 6 до обеда. Принесли... Кушанья поставили...»

Примерно в это же время Пушкин наведывается в

соседнее село Тригорское и знакомится с семейством

Прасковьи Осиповой. Тригорское станет для него почти

родным домом, где он найдёт ту тёплую семейную ат-

мосферу, которой ему не хватало прежде. Да ещё и сти-

хию веселья, лёгкого непринуждённого флирта.

Самой Прасковье Александровне 35 лет. Она была

замужем за отставным коллежским асессором Никола-

ем Ивановичем Вульфом. Четыре года назад овдовела,

оставшись с тремя сыновьями (старшему, Алексею, пока

одиннадцать; когда подрастёт и поступит в Дерптский

университет, станет Пушкину приятелем) и двумя до-

черьми. Старшая из них — Анна Вульф, ровесница

34

Пушкина, будет всерьёз увлечена соседом-поэтом, в

конце концов семейного счастья она так и не обретёт.

Младшая — Евпраксия, «Зизи» — под этим домашним

именем она попадёт в пятую главу «Евгения Онегина»,

ей же будет адресовано бессмертное восьмистишие

«Если жизнь тебя обманет...». Она тоже будет увлечена

Пушкиным, но без драматических последствий. Словно

следуя стихотворному пожеланию, в 22-летнем возрас-

те Евпраксия выйдет замуж и будет именоваться баро-

нессой Вревской.

Прасковья Александровна стала Осиповой, вступив в

брак с отставным статским советником, служившим по

почтовому ведомству. В её доме воспитывается падче-

рица Саша Осипова, а до следующего приезда Пушкина

в Михайловское и Тригорское многодетная соседка успе-

ет родить ещё двух дочерей — Марию и Екатерину. Обе

будут в 1837 году вместе с матерью провожать поэта в

последний путь.

В 1824 году Пушкин познакомится с ещё одной пред-

ставительницей осиповского клана, тоже Анной Вульф,

по отчеству Ивановной, племянницей Прасковьи Алек-

сандровны. В стихах и письмах Пушкина она фигуриру-

ет как Netty. Без её упоминания не обойтись, поскольку

в знаменитый «Донжуанский список», составленный

Пушкиным в 1829 году, войдут целых четыре имени из

вышеупомянутых. Это «Евпраксея», две Анны (обе

Вульф, одна — Николаевна, другая — Ивановна) и Алек-

сандра (Осипова, впоследствии Беклешова). Все оста-

вили след в душе поэта, при том что отношения с ними

были, конечно, платонические. Это важно подчеркнуть,

поскольку в наше время выражение «донжуанский спи-

сок» порой понимают как перечень мужских сексуаль-

35

ных побед. Этому отдал дань даже Иосиф Бродский,

бравировавший тем, что вдвое превзошёл пушкинский

результат. Однако Пушкин не включал в свой список тех

многочисленных «прелестниц», с которыми у него были

сугубо телесные контакты.

До отъезда Пушкин успевает ещё во время танцев на

вечере (в Михайловском или Петровском) проявить вни-

мание к некоей девице Лошаковой и даже поссориться

из-за неё со своим дядей Семёном Исааковичем Ганни-

балом. Чуть до дуэли дело не доходит.

Семнадцатого августа Пушкин пишет стихотворение

«Простите, верные дубравы!..», в конце которого сказано:

Приду под липовые своды,

На скат тригорского холма,

Поклонник дружеской свободы,

Веселья, граций и ума.

В следующий раз он посетит Тригорское через семь

лет и ситуация будет совершенно иной.

ХII

По возвращении в Петербург Пушкин пылко отдаётся

всем впечатлениям бытия.

Наконец он встречается с товарищами по «Арзама-

су» — литературному кружку, возникшему в октябре

1815 года и объединившему писателей-новаторов, спо-

ривших со староверами из «Беседы любителей русско-

го слова» во главе с адмиралом Шишковым (тем са-

мым, что предлагал галоши назвать «мокроступами»).

«Арзамасское общество безвестных людей» — таково

полное название литературной группы, которую осно-

36

вали шесть человек (Сергей Уваров, Дмитрий Блудов,

Александр Тургенев, Василий Жуковский, Дмитрий

Дашков и Степан Жихарев). В дальнейшем состав «Ар-

замаса» увеличится до двадцати одного человека.

«Шишковисты» серьёзны и солидны. «Карамзинисты»,

собравшиеся в «Арзамасе», наоборот, веселятся. Шутей-

ные заседания и в конце ужин, на который непременно

подаётся гусь. Каждый вновь вступающий в «Арзамас»

проходит шуточный ритуал посвящения (похожий на ма-

сонский) и получает кличку по названию или первому сло-

ву какой-нибудь баллады Жуковского. Сам Жуковский, сек-

ретарь общества, зовётся Светланой, Батюшков — Ахил-

лом, Вяземский — Асмодеем, Александр Тургенев —

Эоловой арфой. Дмитрий Дашков именуется «Чу!», а Ва-

силий Львович Пушкин получает имя Вот.

Его племянник с самого начала был проникнут «арза-

масским» духом. Ещё в декабре 1815 года он сочиняет

изощрённую эпиграмму на триумвират лидеров «Беседы»:

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов —

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой?

Шишков, Шихматов, Шаховской!

Обществу осталось жить недолго, но Сверчок (такое

имя заочно присвоено Пушкину) всё-таки успевает со-

единиться с литературными единомышленниками. Со-

хранится набросок стихотворной речи, которую он напи-

сал в канун единственного заседания, на котором ему

довелось присутствовать:

37

Венец желаниям! Итак, я вижу вас,

О други смелых муз, о дивный Арзамас!

Другая компания собирается в доме Александра и

Никиты Всеволожских на Екатерингофском проспекте.

Это общество именуется «Зелёная лампа». Зелёный —

цвет надежды. «Зелёной книгой», кстати, называется

устав Союза благоденствия, в 1818 году созданный бу-

дущими декабристами. Среди собирающихся под зелё-

ной лампой — Антон Дельвиг, Фёдор Глинка, Сергей

Трубецкой. Председательствует Яков Толстой, участник

войны 1812 года, любитель искусств. Дискуссии обычно

завершаются ужином. За столом среди прочих — юный

калмык. На отпущенное кем-нибудь «пошлое красное

словцо» он неизменно реагирует скептической улыбкой.

Решено сделать его своего рода цензором. Услышав

грубое слово, он должен подойти к тому, кто его произ-

нёс, и сказать: «Здравия желаю!»

Как напишет потом Яков Толстой: «Пушкин ни разу не

подвергался калмыцкому обычаю “здравия”. Он говорил:

“Калмык меня балует, Азия протежирует Африку”». Сам

же Пушкин вскоре обратится к Я. Толстому со стихот-

ворным посланием («Горишь ли ты, лампада наша...»),

которое закончит словами:

Налейте мне вина кометы,

Желай мне здравия, калмык!

В деятельности «Зелёной лампы» гармонично совме-

щаются вольнодумные политические разговоры, чтение

стихов, споры о театральных новинках и субботние встре-

чи с «прелестницами».

38

ХIII

Стихия чувственного наслаждения всё более властно

захватывает юного Пушкина. Старшие его друзья этим

озабочены. В сентябре 1818 года Александр Тургенев

пишет Вяземскому в Варшаву: «Пушкин по утрам рас-

сказывает Жуковскому, где он всю ночь не спал; целый

день делает визиты, а ввечеру играет в банк».

Иногда нравственные опекуны поэта даже радуются,

когда злая горячка сводит его в постель: авось продол-

жит писание «Руслана и Людмилы». Но летом 1819 года

все тревожатся не на шутку. И радуются, когда опас-

ность миновала. «Пушкин спасён музами», — пишет

Карамзин Дмитриеву в Москву, а тот за обедом у Васи-

лия Львовича празднует с дядей выздоровление пле-

мянника.

Пушкин в шутливых посланиях оправдывает свою

«леность», отдавая любовным утехам решительное пред-

почтение перед литературными трудами:

Поэма никогда не стоит

Улыбки сладострастных уст.

Так заканчивается стихотворение «Тургеневу» 1817

года. Частая тема в дружеских посланиях и экспром-

тах — воспоминание о разгульной жизни. «Заздрав-

ный кубок и бордель» воспеваются в послании к улану

Фёдору Юрьеву, товарищу по «Зелёной лампе». Петру

Каверину (тому самому, которого Пушкин обессмертит

упоминанием в первой главе «Евгения Онегина») адре-

суется в мае 1819 года стихотворное воспоминание об

одном «весёлом вечере»:

39

Мы пили — и Венера с нами

Сидела прея за столом.

Ну, это стихи шуточные, а вполне серьёзное оправда-

ние эпикурейства звучит в стансах, адресованных Якову

Толстому. Пушкину сейчас не по пути с нравственными

стоиками и аскетами, он за «легкокрылую любовь и

легкокрылое похмелье». Молодости созвучна гедонис-

тическая, «наслажденческая» философия:

До капли наслажденье пей,

Живи беспечен, равнодушен!

Мгновенью жизни будь послушен,

Будь молод в юности твоей!

И самое, быть может, главное здесь — абсолютная

естественность автора. Разгулу он предаётся не из под-

ражания, не из амбиции, а по внутреннему побужде-

нию. «Разврат, бывало, хладнокровный, наукой сла-

вился любовной», — будет сказано потом в «Евгении

Онегине». Пушкину хладнокровие отнюдь не свойствен-

но. Его кровь горяча, и эта страстность располагает к

нему женщин:

Я нравлюсь юной красоте

Бесстыдным бешенством желаний.

«Потомок негров безобразный», — дерзко аттестует

он себя в том же стихотворении, а ещё более дерзкая

строка — «Любви не ведая страданий».

Есть такая жизненная стихия, как упоение телесной

близостью вне любви, чувственное наслаждение без

40

сердечной привязанности (в современном языке этому

соответствует выражение «заниматься сексом»), и Пуш-

кин проходит испытание этим соблазном.

Страсть без любви — есть в жизни такая краска, и

художнику, рисующему жизнь, собственный опыт может

пригодиться. А подлинными любовными страданиями

Пушкин обделён не будет.

XIV

И политическое вольнодумство для Пушкина — тоже

страсть.

Он часто бывает у братьев Александра и Николая

Тургеневых в их доме на набережной Фонтанки. Дру-

зья Николая — завзятые либералы, ведут смелые раз-

говоры.

Из окна — вид на пустующий Михайловский замок,

где император Павел был задушен заговорщиками. И

вот кто-то предлагает Пушкину сложить стихи на эту тему.

Поэт удаляется в комнату Николая, и вскоре ода наполо-

вину готова. А наутро он приносит хозяину полный текст.

Ода, названная по примеру Радищева «Вольность», будет

распространяться в рукописных копиях (этот способ в

ХХ веке назовут «самиздатом») и принесёт автору опас-

ную известность. А напечатает её в 1856 году Герцен в

альманахе «Полярная звезда» — в Лондоне (то есть,

говоря языком позднейшего времени, в «тамиздате»).

«Вольность», в цензурном отношении «непроходимая»,

всё-таки прямых революционных призывов не содержит.

Идеал здесь — сочетание Свободы и Закона, которому

должны подчиняться и народы, и цари. Более решитель-

но звучит написанное в 1818 году послание «К Чедаеву»

(«К Чаадаеву») с дерзким финалом:

41

...Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена.

В том же 1818 году Пушкин откликается на возвраще-

ние Александра I из европейской поездки крамольным

«ноэлем» («Noёl» — «рождественская песенка»), где уже

первые строки — явная крамола:

Ура! в Россию скачет

Кочующий деспот...

«Деспот» (с ударением на втором слоге) — явный

вызов. А все конституционные обещания царя названы

«сказками».

Тем не менее в 1819 году пишется «Деревня», где на

императора возлагается надежда как на возможного

освободителя крестьян:

Увижу ль, о друзья! народ неугнетённый

И Рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством Свободы просвещённой

Взойдёт ли наконец прекрасная Заря?

Александру I эти стихи доставляет князь Васильчи-

ков, у которого Чаадаев служит адъютантом. Прочитав,

царь говорит: «Поблагодарите Пушкина за благородные

чувства, вдохновляющие его стихи» (по другой версии:

«за добрые чувства, которые пробуждают его стихи»).

Какой-либо стройной политической программы у Пуш-

кина пока нет. Зато — темперамент. После Лицея до

42

1820 года он почти не пишет любовных стихов — кроме

разве что двух лирических миниатюр, адресованных

условной Дориде и не имеющих ничего общего с реаль-

ными утехами автора.

А гражданские эмоции поэта так же искренни и непод-

дельны, как и его эротические приключения. Это чув-

ствуют его друзья и даже шутят на сей счёт, приравни-

вая политические «грехи» к амурным. Александр Турге-

нев пишет Вяземскому в августе 1819 года, что не надо

судить Пушкина «за его “Оду на свободу” и за две болез-

ни не русского имени».

XV

Страстность и непредсказуемость пушкинской нату-

ры особенно отчётливо выражаются в его склонности к

сочинению эпиграмм и к дуэлям («У г. Пушкина всякий

день дуэли; слава Богу, не смертоносные, так как про-

тивники остаются невредимы», — пишет в марте 1820

года Е. А. Карамзина Вяземскому).

Это не случайно: удачная эпиграмма поражает сопер-

ника как выстрел. А иногда и служит поводом к поединку.

Как-то Жуковский объяснял друзьям, почему его не

было на одном званом вечере. Что-то про расстройство

желудка, про слугу Якова и про неожиданный приход

Кюхельбекера. В общем, сущие пустяки. А у Пушкина

всё это соединилось в четверостишие:

За ужином объелся я,

А Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно.

43

Услышав эту дружескую шутку, Кюхельбекер вызыва-

ет Пушкина на дуэль. Стреляет первым и промахивает-

ся. Пушкин от выстрела отказывается, дело заканчива-

ется примирением.

Иное дело — с эпиграммами на «больших людей».

На острый язык Пушкину попадает, например, граф

Аракчеев с его девизом на гербе «Без лести предан» и

свирепой фавориткой Настасьей Минкиной — особой с

сомнительным прошлым (в 1825 году будет убита крес-

тьянами графа):

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А царю он друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести…

За такое на дуэль не вызовут, но управа на остроумца

найдётся.

В ноябре Пушкин в компании друзей наведывается к

петербургской гадалке — немке по фамилии Кирхгоф.

Она предсказывает ему перемену службы, два изгнания

и смерть «от белого человека». Поэту не чужда склон-

ность к приметам и суевериям, и пророчество это ему

запомнится.

Его влечёт опасность. Услышав о революции в Испа-

нии, он мечтает об участии в рискованных делах:

Мне бой знаком — люблю я звук мечей;

От первых дней поклонник бранной славы,

44

Люблю войны кровавые забавы

И смерти мысль мила душе моей.

Забавы уже не ограничиваются дуэльными вызовами.

Пушкин коротко сходится с поручиком лейб-гвардейско-

го полка Павлом Нащокиным и его дружками. В загород-

ном ресторане «Красный кабачок» они затевают драку с

немцами, о которой много лет спустя Пушкин не без

гордости вспомнит в письме жене.

Тот же азарт ведёт Пушкина на собрания членов Со-

юза благоденствия. Они собираются у Ильи Долгоруко-

ва — «у осторожного Ильи», как потом будет рассказано

в десятой главе «Онегина».

Пушкин читает свои «ноэли» (кроме одного, они не

сохранились), имеет неизменный успех. Для него важны

не столько идейные связи, сколько человеческие. По

душе ему приходится Михаил Лунин — «друг Марса,

Вакха и Венеры» (то есть человек отважный и не чуж-

дый питейно-любовных утех). Когда Лунин надолго уез-

жает из Петербурга, Пушкин берёт себе на память прядь

его волос.

XVI

Меж тем двадцатилетний поэт уже подумывает об

издании сборника стихотворений. Собирает лицейские

и послелицейские вещи вместе, отдаёт переписчику.

Тетрадь готова. Книгу можно издать по подписке. Печа-

таются билеты для подписчиков, штук тридцать-сорок

Пушкин раздаёт знакомым.

Но тут он проигрывает Никите Всеволожскому в кар-

ты крупную сумму. И отдаёт тетрадь со стихами отчасти

в погашение долга, отчасти как товар, подлежащий из-

45

данию и реализации. «Полу-продал, полу-проиграл» —

так потом назовёт Пушкин эту сделку. Партнёр, однако,

с изданием не поспешит, и рукописи (пушкинисты ста-

нут называть её «тетрадь Всеволожского») предстоят ещё

долгие приключения.

А в ночь на 26 марта закончена шестая песнь поэмы

«Руслан и Людмила». Автор читает её Жуковскому, пос-

ле чего тот дарит ему свой портрет (рисунок Е. Эстерей-

ха) с исторической надписью: «Победителю-ученику от

побеждённого учителя в тот высокоторжественный день,

в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила.

1820 марта 26 великая пятница».

Учителю 37 лет, ученику скоро исполнится 21.

Комплиментарная надпись не исключает претензий,

которые у Жуковского к этой поэме ещё будут. Но пере-

дача творческой эстафеты состоялась. И этот факт не

менее значим, чем ставшее поговоркой «старик Держа-

вин нас заметил».

Через четыре с лишним года, по прочтении первой

главы «Онегина», Жуковский в письме Пушкину подтвер-

дит свою высокую аттестацию: «По данному мне полно-

мочию предлагаю тебе первое место на русском Парна-

се». При этом он, правда, призовёт младшего друга с

«высокостью гения» соединить «высокость цели», но

высший оценочный балл останется неоспоримым.

В середине апреля 1820 года «Руслан и Людмила»

пускается в плавание по журнальным страницам. В

«Сыне отечества» публикуется отрывок из третьей пес-

ни поэмы, в «Невском зрителе» — её краткое изложе-

ние и фрагмент первой песни. О поэме говорят, её упо-

минают в письмах. «Как только смогу, я Вам пришлю

46

экземпляр. Вы будете иметь удовольствие заставлять

эхо Швейцарии повторять звуки Вашей родины», — пи-

шет из России одна дама своей приятельнице, матери

дипломата.

Пётр Каверин переписывает в свою тетрадь пародий-

ные (точнее сказать, «пародические») стихи неизвест-

ного автора:

Не за Людмилою Руслан

С душою едет беспокойной;

Нет, ночью с бала по Мильонной

Гвардейский едет капитан...

Такое шутливое переиначивание — верный признак

успеха литературной новинки, её вхождения в «классику».

«По литературе» Пушкин — отличник. Но не по пове-

дению. Его неопубликованными стихами уже интересу-

ются «наверху», а он подливает масла в огонь демонст-

ративными жестами. В апреле 1820 года из Парижа

приходит известие об убийстве герцога Беррийского (сына

наследника французского престола) пролетарием Луве-

лем. Убийца казнён. Пушкин является в театр с литогра-

фированным портретом Лувеля, написав на нём: «Урок

царям». Ходит меж рядами, демонстрируя свою прокла-

мацию.

XVII

Рок отвечает на вызовы, брошенные ему Пушкиным.

В начале апреля министр внутренних дел Виктор

Павлович Кочубей получает письмо от Василия Назаро-

вича Каразина (человека очень путаного, просветителя

и мракобеса одновременно; за критику существующего

47

общественного строя он вскоре угодит в Шлиссельбург-

скую крепость, а после освобождения будет выслан из

столицы). В нём говорится, что государь воспитывает

недоброжелателей себе и отечеству «в самом лицее

Царскосельском». Имя Пушкина здесь на первом плане

как нарицательный символ вольнодумства: «...Из воспи-

танников более или менее есть почти всякий Пушкин».

Это будет иметь самые серьёзные последствия. А меж-

ду делом автор письма упоминает сплетню, которая

долго будет преследовать самого знаменитого из лице-

истов: «Говорят, что один из них, Пушкин, по высочай-

шему повелению секретно наказан». Молва о том, что

Пушкина высекли в тайной полиции, доставит немало

мук его самолюбию.

Кочубей докладывает о доносе Каразина Александру I.

Того задевают эпиграммы. «Холоп венчанного солдата...»

То ли за «холопа» Аракчеева царь обижен, то ли за то,

что сам он разжалован стихотворцем в «солдаты».

Петербургский генерал-губернатор граф Милорадович

приказывает своим подчинённым добыть злополучные

тексты: оду «Вольность», эпиграммы, «песни». В дом

Пушкина в его отсутствие наведывается сыщик, пытает-

ся подкупить слугу Никиту 50 рублями, чтобы тот дал

почитать сочинения барина. Верный слуга отказывает-

ся, а барин по возвращении сжигает рукописи.

Уже на следующий день Пушкина вызывают к гене-

рал-губернатору. По дороге к Невскому проспекту он

проходит Театральную площадь, где живёт поэт Фёдор

Глинка, с которым они дружны по «Зелёной лампе» и не

только. Глинка служит адъютантом у Милорадовича.

Встретились.

— Я к вам! — говорит ему Пушкин.

48

— А я от себя! — отвечает Глинка.

Пушкин излагает свою историю. С Милорадовичем он

знаком только «по публике», но не лично. Как быть?

— Положитесь безусловно на благородство его души, —

советует Глинка.

Так Пушкин и поступает. На вопрос Милорадовича о

крамольных стихах отвечает, что сжёг их, но все они

найдутся «здесь» (при этом показывает на свой лоб).

Ему подают бумагу, и он исписывает стихами целую

тетрадь. Тут всё им сочинённое, кроме напечатанного.

Или почти всё: эпиграммы на Аракчеева, по всей види-

мости, там нет. Для потомков эта тетрадь не сохранится.

«Пушкин пленил меня своим благородным тоном и

манерою обхождения», — признаётся Милорадович сво-

ему адъютанту через несколько часов после встречи. На

следующий день он доставляет тетрадь императору со

словами: «Вам, государь, лучше этого не читать». Алек-

сандр отвечает улыбкой, затем выслушивает рассказ

генерал-губернатора. Узнав, что Милорадович от его

имени объявил поэту прощение, спрашивает: «Не рано

ли?» Но дело сделано, и теперь император решает от-

править Пушкина служить на юг — «с соответствующим

чином и соблюдением возможной благородности».

Суровее высказывается он в разговоре с директором

Лицея Энгельгардтом: «Пушкина надо сослать в Сибирь,

он наводнил Россию возмутительными стихами, вся моло-

дёжь наизусть их читает. Мне нравится откровенный по-

ступок его с Милорадовичем. Но это не исправляет дело».

Слова о Сибири оказываются лишь угрозой. У Пушки-

на находится немало защитников. Хлопочет Жуковский.

Чаадаев, едва услышав о случившемся, бросается к

Карамзину. Тот не одобряет пушкинских стихов, напи-

49

санных «под знаменем либералистов», однако же согла-

шается замолвить за него слово перед государем. Пе-

ред тем он получает от Пушкина обещание уняться на

время и «два года ничего не писать противу правитель-

ства» (слова Пушкина из письма Жуковскому 1825 года).

Граф Иван Антонович Каподистрия, статс-секретарь

Коллегии иностранных дел, принимает душевное участие

в своём подчинённом Пушкине. Добивается его отправки в

Екатеринослав, к генерал-лейтенанту Ивану Никитичу

Инзову. Генералу предложена новая должность — полно-

мочного наместника Бессарабской области. Депешу об этом

назначении и повезёт Пушкин. На дорожные расходы ему

выписана тысяча рублей. Едет он в сопровождении Ники-

ты Козлова. До Царского Села его провожают Антон Дель-

виг и Павел Яковлев (брат лицеиста).

Дорога занимает дней десять или одиннадцать. За

это время в Царском Селе приключается пожар, сгорает

здание Лицея. Жуковский сдаёт «Руслана и Людмилу»

в Цензурный комитет, получает разрешение и передаёт

тысячу рублей гонорара Сергею Львовичу — с тем, что-

бы тот отправил их сыну.

XVIII

Генерал Инзов заранее расположен к Пушкину и через

несколько дней пишет Каподистрии, что видит в юном

поэте не «испорченность сердца», но чрезмерную «пыл-

кость ума». Он собирается опекать и «держать его более

на глазах», но тут происходит непредвиденное. Выкупав-

шись в Днепре, Пушкин заболевает лихорадкой. В горяч-

ке встречает свой двадцать первый день рождения.

Вечером к нему наведываются отец и сын Раевские,

следующие из Киева на Кавказ. Старший Николай Нико-

50

лаевич — знаменитый генерал и герой 1812 года. Млад-

ший Николай Николаевич, как и его брат Александр, были

с отцом на театре военных действий и, по преданию,

приняли участие в бою под Дашковкой («Певец во стане

русских воинов» Жуковского содержит о том упоминание).

С Николаем Пушкин дружен с лицейских времён, а в

киевском доме Раевских совсем недавно останавливал-

ся по пути. Ещё здесь две дочери генерала — Мария и

Софья. Сопровождает семейство доктор Рудыковский,

который имени Пушкина пока не слыхал и лечит его

«как самого простого смертного».

Раевский-сын предлагает Пушкину присоединиться к

ним и ехать к Кавказским Водам. Инзов благословляет. В

путь! Раевские и их свита разместились в двух каретах

и коляске. Пушкин сначала садится с Николаем в коляс-

ку, но, когда его начинает трясти лихорадка, пересажи-

вается в карету.

Первая встреча с морем неподалёку от Таганрога.

Юная Мария Волконская бегает по берегу, играя с набе-

гающими волнами. Пушкин ею любуется. Эпизод этот

будет запечатлён в «Евгении Онегине»: «Как я желал

тогда с волнами / Коснуться милых ног устами!»

В Таганроге Пушкин с Н.Н. Раевским ночуют в рези-

денции на Греческой улице — пять лет спустя здесь

простится с жизнью император Александр. Дальше их

путь лежит через Ростов к Новочеркасску. На обеде у

атамана Денисова Пушкин не удерживается от своего

любимого бланманже, что приводит к новому приступу

лихорадки. Она отпустит его только по прибытии в Горя-

чие Воды.

Генерала Раевского, бывает, встречают в городах с

большим почётом, с хлебом-солью. Во время одной

51

из таких церемоний триумфатор подшучивает над

Пушкиным:

— Прочти-ка им свою оду. Что они в ней поймут?

Да, «Вольность» в патриархальной провинции едва

ли имеет шанс на успех.

Кавказ. Два месяца новой жизни. Что здесь особенно

нравится Пушкину?

Воды. Тёплые кисло-серные, железные, кислые, хо-

лодные. «Чрезвычайно помогли», как сообщает он в

письме брату Льву.

Горы. Пятихолмный Бештау, Машук, Железная, Камен-

ная, Змеиная.

Казаки. «Вечно верхом; вечно готовы драться; в веч-

ной предосторожности!» — говорится в том же письме.

Раевского со свитой сопровождают 60 казаков, поза-

ди — заряженная пушка с зажжённым фитилём. Это

реальные меры безопасности. Известный генерал —

желанная добыча для горцев, за него можно затребо-

вать большой выкуп. «Тень опасности» возбуждает по-

этическое воображение.

В конце июля или в начале августа 1820 года в Петер-

бурге выходит первая книга Пушкина — «Руслан и Люд-

мила». А незадолго до того он в духане слышит рассказ

казака-ветерана о том, как горцы на аркане увели его за

Кубань, как его спасла черкешенка, распилившая канда-

лы... Сюжет для новой поэмы. А к первой он дописывает

эпилог, где говорит уже новым языком:

Забытый светом и молвою,

Далече от брегов Невы

52

Теперь я вижу пред собою

Кавказа гордые главы.

Под прошлым подводится черта, автор как бы навсег-

да прощается с поэтическим вдохновением:

И скрылась от меня навек

Богиня тихих песнопений...

Но не точка всё-таки в конце, а многоточие.

ХIХ

Из Пятигорска в начале августа (5-го или 6-го числа)

Раевские и Пушкин отбывают по направлению к Крыму.

14-го приезжают в Тамань, а наутро отплывают морем в

Керчь, куда прибывают вечером.

Пушкин видит развалины Митридатовой гробницы, а

поодаль от Керчи — остатки древнего города Пантика-

пея. Наверное, под землёй, насыпанной веками, что-то

скрывается. Но сами по себе археологические объекты

его не очень трогают. Через несколько лет он напишет

Дельвигу: «Я видел следы улиц, полузаросший ров, ста-

рые кирпичи — и только». Пушкину не свойственны,

говоря современным языком, туристская любознатель-

ность и абстрактное почтение к древностям. Его больше

трогает то, что создано чьей-то фантазией, что пробуж-

дает его собственное воображение. Как, например, те

развалины, которые он увидит чуть позже около Георги-

евского монастыря. По преданию, это храм Артемиды

(Дианы). Пушкин, вспоминая о нём, напишет: «Видно,

мифологические предания счастливее для меня воспоми-

53

наний исторических; по крайней мере тут посетили меня

рифмы, я думал стихами».

День и две ночи Раевские и Пушкин проводят в Фео-

досии, откуда на военном бриге отплывают в Юрзуф

(тогдашнее название Гурзуфа). На корабле Пушкин сла-

гает элегию, впоследствии ставшую легендарной:

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан...

Гурзуф принадлежит герцогу де Ришелье, премьер-

министру Франции, а в прошлом — градоначальнику

Одессы. Раевские и Пушкин приезжают в двухэтажный

дом, построенный герцогом для гостей. Там их встреча-

ют прибывшие ранее жена генерала Софья Алексеевна,

дочери Екатерина и Елена.

О тех трёх неделях Пушкин вскоре напишет брату:

«Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провёл я

посереди семейства почтенного Раевского».

«Семейство». Это слово ещё дважды повторится в том

же послании, причём в пределах одного предложения:

«Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в

кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и

которой никогда не наслаждался, — счастливое, полуден-

ное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая

воображение, — горы, сады, море: друг мой, любимая моя

надежда — увидеть опять полуденный берег и семейство

Раевского. Будешь ли ты со мной? скоро ли соединимся?»

Чувство семьи — вот что здесь главное. Недаром

вслед за рассказом о Раевских автор письма тут же

54

испытывает прилив родственной нежности к своему

брату.

Генерал Раевский дорог Пушкину не только как воен-

ный герой, но и как «попечительный друг» и «ласковый

хозяин». Сердечное к нему отношение он готов перене-

сти и на недоброго и демоничного Александра: «Стар-

ший сын его будет более нежели известен» (правда, это

предсказание не сбудется). Как единое целое восприни-

мает Пушкин и четырёх сестёр Раевских: «Все его доче-

ри — прелесть, старшая — женщина необыкновенная».

Особо отмечена Екатерина (будущая Орлова), которая

впоследствии попадёт в «Донжуанский список»: она на

два года старше Пушкина, и в ней он видит уже сфор-

мировавшуюся значительную личность. Но можно ли

говорить о его истинно мужской влюблённости в какую-

либо из сестёр? Наверное, стоит всё-таки поверить сло-

вам Марии Николаевны (с 1825 года Волконской) в её

«Записках»: «В сущности, он обожал только свою музу

и поэтизировал всё, что видел».

Чем ещё останется в памяти Пушкина Гурзуф?

Виноград, которым он объедался. Шум моря, который

он слушал «целые часы». Молодой кипарис в двух ша-

гах от дома, к которому он «привязался чувством, похо-

жим на дружество».

Пятого сентября Пушкин с отцом и сыном Раевскими

отбывает из Гурзуфа. Едут на лошадях до Никитского

сада, минуют Ялту — маленькую деревушку на морском

берегу. Ночёвка на татарском дворе, следующая — в

Георгиевском монастыре. По дороге в Бахчисарай Пуш-

кин заболевает лихорадкой. В письме Дельвигу он по-

том припомнит: «Вошед во дворец, увидел я испорчен-

ный фонтан, из заржавленной железной трубки по кап-

55

лям падала вода. Я обошёл дворец с большой досадою

на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевро-

пейские переделки некоторых комнат». Тем не менее

импульс для сочинения поэмы о бахчисарайском фонта-

не получен. «Отчего так сильно во мне желание вновь

посетить места, оставленные мною с таким равнодуши-

ем? или воспоминание самая сильная способность души

нашей, и им очаровано всё, что подвластно ему?» —

спрашивает Пушкин не только Дельвига. Письмо это —

литературный факт, оно будет напечатано в «Северных

цветах на 1826 год» под названием «Отрывок из письма

А.С. Пушкина к Д.».

ХХ

В Симферополе Пушкин расстаётся с Раевскими и

отправляется в Одессу, где проводит несколько дней, а

21 сентября приезжает в Кишинёв. Живёт поначалу в

заезжем доме, а с октября пользуется гостеприимством

Ивана Никитича Инзова.

«Проклятый город Кишинёв!» — напишет Пушкин три

года спустя — уже из Одессы — в стихотворном посла-

нии к Филиппу Филипповичу Вигелю, своему давнему

знакомцу ещё с «арзамасских» времён. Да, в Кишинёве

Пушкину было скучновато. Отсюда его повышенная ду-

эльная активность. Уже в конце октября он после дру-

жеской пирушки с жжёнкой ссорится с почтмейстером

Алексеевым и отставным полковником Фёдором Орло-

вым: он мешает им играть в бильярд, а они за это обзы-

вают его «школьником». Пушкин отвечает вызовом, но, к

счастью, приглашённый им в секунданты подполковник

Иван Липранди уводит Пушкина в свой дом, а потом

примиряет противников.

56

Самая интересная фигура в Кишинёве в это время —

Михаил Фёдорович Орлов, генерал-майор, командир пе-

хотной дивизии. Бывший «арзамасец», вольнодумец, ак-

тивный участник тайного общества — Союза благоден-

ствия. За него вскоре выйдет замуж одна из дочерей

генерала Раевского — Екатерина.

В середине ноября 1820 года Инзов разрешает Пуш-

кину поездку в Каменку — имение братьев Александра

и Василия Давыдовых в Киевской губернии. Оба Давы-

довы — сводные братья Николая Раевского-старшего.

Александр — отставной генерал, Василий — отставной

полковник, с 1821 года один из руководителей тайного

Южного общества.

Александр Давыдов держится с Пушкиным несколько

покровительственно, за что ему потом изрядно доста-

нется от поэта. «И рогоносец величавый» — такой стро-

кой припечатает он его в первой главе «Онегина». Дос-

танется и супруге, Аглае Давыдовой, которая старше

Пушкина на 12 лет. У Давыдовых двенадцатилетняя дочь

Адель, которой поэт посвящает знаменитый впоследствии

мадригал: «Играй, Адель, / Не знай печали...» Для заба-

вы Пушкин дразнит девочку, притворяется влюблённым

в неё. Делает он это неловко, по мнению даже располо-

женных к нему очевидцев. Причина проста: страсти в

поэте бушуют, но любить он ещё не умеет. Вскоре, впро-

чем, научится — когда изведает любовное страдание.

В Каменке гостят Николай и Александр Раевские.

Вскоре туда приезжают Михаил Орлов и Иван Якуш-

кин. Тот самый, который будет упомянут в десятой гла-

ве «Онегина»:

Читал свои Ноэли Пушкин,

Меланхолический Якушкин,

57

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал.

«Noёl», к удовольствию автора, Якушкин цитирует

наизусть. Да и прочие вольнодумные пушкинские стихи,

по его словам, в армии знает всякий сколько-нибудь

грамотный прапорщик. Однако посвящать поэта в тайны

политического заговора он не спешит. Более того: со-

бравшиеся в Каменке заговорщики устраивают розыг-

рыш. Затевают беседу о том, нужно ли в России тайное

политическое общество. Якушкин делает вид, что тако-

вого нет. Пушкин с наивной страстностью доказывает,

что тайное общество могло бы принести России боль-

шую пользу. Александр Раевский, также не посвящён-

ный в секретные дела, говорит о своей готовности всту-

пить в тайное общество, если бы оно существовало. «В

таком случае давайте руку», — отвечает ему Якушкин. А

потом объявляет, что это шутка.

Пушкин чуть не плачет. Он уже видел высокую цель

перед собой, а его разыграли как ребёнка. «В эту мину-

ту он был точно прекрасен», — вспомнит Якушкин 30

лет спустя.

ХХI

Пребывая «далече от брегов Невы», Пушкин заочно

участвует в столичной литературной жизни, и притом

активно. «...Нового в литературе ничего у нас нет, кроме

поэмы Пушкина “Руслан и Людмила”, которую хвалят и

хулят без милосердия», — пишет в сентябре поэт, изда-

тель журнала «Благонамеренный» Александр Измайлов

Павлу Яковлеву (тому самому, что вместе с Дельвигом

провожал Пушкина в дальнее странствие).

58

Хвала и хула. Из них составляется литературная сла-

ва. Первое критическое нападение на Пушкина ещё в

июне предпринял в «Вестнике Европы» критик, подпи-

савшийся «Житель Бутырской слободы» (А.Г. Глаголев).

Прочитав отрывок из поэмы, он упрекает автора за «плос-

кие шутки старины». Пушкинское остроумие и речевая

раскованность ещё полтора десятилетия будут выводить

чинных критиков из себя.

По выходе книжного издания подробный разбор «Рус-

лана и Людмилы» помещает в четырёх номерах «Сына

отечества» Александр Воейков — поэт (арзамасская

кличка «Дымная печурка»), автор легендарного сочине-

ния «Дом сумасшедших». Статья высокомерна, компли-

менты дарованию Пушкина сочетаются с категоричны-

ми поучениями и неосновательными мелочными при-

дирками. В печатную полемику с Воейковым вступает

Алексей Перовский (будущий прозаик, который под псев-

донимом Антоний Погорельский опубликует знаменитую

сказку «Чёрная курица, или Подземные жители»). А

«живой классик» Иван Крылов прихлопнул занудство

Воейкова эпиграммой, обыгрывая французское изрече-

ние «Критика легка, искусство трудно»:

Напрасно говорят, что критика легка:

Я критику читал Руслана и Людмилы —

Хоть у меня довольно силы,

Но для меня она ужасно как тяжка.

Эта эпиграмма без подписи публикуется в сентябре в

«Сыне отечества» — вслед за авторскими «прибавлени-

ями» к поэме (отрывки из шестой песни и эпилог), вместе

с такой же защитительной эпиграммой Дельвига. Это

59

утешит Пушкина, о чём он напишет в декабре Гнедичу. В

том же письме известит о том, что у него готова или почти

готова новая поэма. Будущий «Кавказский пленник».

ХХII

В конце января 1821 года Пушкин вместе с братьями

Давыдовыми едет из Каменки в Киев в гости к Николаю

Раевскому-старшему. 2 февраля знакомится с Кароли-

ной Собаньской — женой одесского богача, оставившей

мужа и сожительствующей с графом Иваном Виттом,

генералом, начальником военных поселений. Витт —

интриган, шпион по призванию, втёршийся в доверие к

вожакам тайного общества. Собаньская тоже авантюри-

стка (кстати, родная сестра Эвелины Ганской, которая

станет женой Бальзака). Пушкину эта роковая женщина

будет интересна, её хищный облик отразится в героине

«Бориса Годунова» Марине Мнишек.

Поэму «Кавказский пленник», посвящённую Николаю

Раевскому-младшему, Пушкин заканчивает 3 февраля.

В начале марта Пушкин вновь приезжает в Кишинёв.

Сильное впечатление на него производят события в

Греции. Александр Ипсиланти, с которым Пушкин был

хорошо знаком, генерал русской армии, потерявший руку

в сражении под Дрезденом в 1813 году, перешёл с кава-

лерийским отрядом границу России, чтобы возглавить

восстание своих соплеменников-греков против турецкого

владычества. «На брегах Дуная бунтует наш безрукий

князь», — пишет Пушкин в стихотворном послании к

Василию Давыдову. (О самом Пушкине в Москве пойдут

слухи: дескать, убежал на помощь восставшим грекам.)

И хотя он увидит потом в действиях Ипсиланти и из-

лишнюю жестокость, и нерешительность, всё-таки эта

60

фигура надолго сохранит для него героический ореол.

Девять лет спустя Пушкин напишет повесть «Выстрел»,

главный герой которой так закончит свои дни: «Сказы-

вают, что Сильвио, во время возмущения Александра

Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и

был убит в сражении под Скулянами».

Девятого апреля Пушкин записывает в дневнике: «Утро

провёл я с Пестелем, умный человек во всём смысле

этого слова. <...> Мы с ним имели разговор метафизи-

ческий, политический, нравственный и проч. Он один из

самых оригинальных умов, которых я знаю...» Полити-

ческий разговор, однако, не коснулся Южного общества,

созданного подполковником Пестелем в марте — вза-

мен распущенного в январе Союза благоденствия. Об

этом Пушкин узнает после, как и о том, что Пестель, как

потом он отметит в дневнике 1833 года, «предал эте-

рию, представя её императору Александру отраслию

карбонаризма». Александр Ипсиланти рассчитывал на

поддержку русской армии, но по результатам донесения

Пестеля таковая оказана не была.

А на следующий день, согласно воспоминаниям Ива-

на Липранди, происходит комический эпизод: «Попугая

в стоявшей клетке на балконе Инзова Пушкин выучил

одному бранному молдаванскому слову. В день Пасхи

1821 года преосвященный Дмитрий Сулима был у гене-

рала; в зале был накрыт стол; благословив закуску,

Дмитрий вышел на балкон, за ним последовал Инзов и

некоторые другие. Полюбовавшись видом, Дмитрий по-

дошёл к клетке и что-то произнёс попугаю, а тот встре-

тил его помянутым словом, повторяя его и хохоча. Когда

Инзов проводил преосвященного, то с свойственной ему

улыбкой и обыкновенным тихим голосом своим сказал

61

Пушкину: “Какой ты шалун! Преосвященный догадался,

что это твой урок”. Тем всё и кончилось».

Жизненные силы бушуют в молодом Пушкине. Его вле-

чёт стихия тайных обществ и заговоров. Естественно,

что 4 мая он «принят в масоны», согласно его дневнику.

Во главе ложи «Овидий» генерал-майор Павел Пущин,

в составе ложи и сам Иван Инзов. С римским поэтом

Овидием, некогда сосланным императором Октавианом

Августом на берег Чёрного моря у устья Дуная, изгнан-

ник Пушкин часто себя сравнивает в стихах. Так, посла-

ние «Чаадаеву», написанное в апреле 1821 года, начи-

нается словами:

В стране, где я забыл тревоги прежних лет,

Где прах Овидиев пустынный мой сосед,

Где слава для меня предмет заботы малой,

Тебя недостаёт душе моей усталой.

А некоторое время спустя Пушкин напишет послание

«К Овидию». Что же касается названной в честь римс-

кого классика ложи, то она проживёт недолго — до но-

ября, а в 1822 году Александр I вообще запретит в Рос-

сии масонскую деятельность.

ХХIII

В начале июня у Пушкина приключается ссора с жи-

вущим в Кишинёве бывшим французским офицером

Дегильи. Тот уклоняется от дуэли на саблях. Разыгрыва-

ет слёзную сцену, составляет на глазах у жены завеща-

ние и пр. Дело замято. Пушкин раздосадован самим

фактом срыва поединка. Он пишет несостоявшемуся

62

противнику гневное послание, заканчивая его словами:

«Заметьте ещё, что впредь, в случае надобности, я су-

мею осуществить свои права русского дворянина, раз

вы ничего не смыслите в правах дуэли».

Фраза, как будто адресованная многим будущим обид-

чикам.

С осени 1820 года Пушкин часто бывает в доме бес-

сарабского помещика Захара Ралли. Танцует с его доче-

рью Мариолой. Дружит с одним из трёх его сыновей —

Иваном. А летом 1821 года Иван приглашает его в своё

имение Долну. Они наведываются в цыганский табор,

это крепостные Ралли.

У их старосты (по-цыгански «булибашу») есть дочь

Земфира. Она одевается по-мужски, курит трубку. Пуш-

кин живёт с ней в одном шатре. Земфира вдруг убегает

из табора, Пушкин безуспешно пытается её искать.

Через два года он получит известие о том, что Зем-

фиру зарезал её возлюбленный. А в 1824 году напишет

поэму «Цыганы», где в эпилоге вспомнит:

...Встречал я посреди степей

Над рубежами древних станов

Телеги мирные цыганов,

Смиренной вольности детей.

За их ленивыми толпами

В пустынях часто я бродил,

Простую пищу их делил

И засыпал пред их огнями.

Одно из значимых в пушкинской политической биогра-

фии событий 1821 года — знакомство с майором Влади-

63

миром Федосеевичем Раевским, участником войны 1812

года, членом Южного общества и масоном той же ложи,

что и Пушкин. По поручению Михаила Орлова майор обу-

чает юнкеров и солдат и в свою просветительскую миссию

вкладывает немалую долю вольнодумства. Сам он — сти-

хотворец старомодного склада: Пушкин ему кажется че-

ресчур радикальным поэтом. Эстетические разногласия,

однако, не препятствуют человеческой близости.

Над Владимиром Раевским скоро сгустятся тучи. 5

февраля 1822 года Пушкин услышит в доме Инзова

разговор хозяина с генерал-лейтенантом Сабанеевым о

грозящей другу расправе. Инзову защитить майора не

удаётся, а Пушкин спешит предупредить Раевского. Того

на следующий день арестовывают. Он будет сослан в

Иркутскую губернию и войдёт в историю как «первый

декабрист» задолго до декабристского восстания.

XXIV

Пятого ноября в Кишинёве происходит землетрясе-

ние, второе за год. Дом Инзова повреждён, хозяин из

него выезжает, а Пушкин остаётся там жить ещё несколь-

ко месяцев. Из столицы у Инзова требуют объяснения

насчёт масонских лож и, в частности, по поводу Пушки-

на. Губернатор уверяет, что Пушкин «ведёт себя изряд-

но». И даже после некоторых колебаний отпускает его в

декабре в десятидневную поездку в Аккерман и Измаил

с подполковником Иваном Липранди.

Для Пушкина это прежде всего возможность оказать-

ся поближе к Овидиевым местам, он жалеет, что не

захватил с собой томик римского поэта. Стихи так и

льются: попутчик то и дело видит Пушкина пишущим на

«лоскутках» бумаги. Погружённость в творческие думы

64

не мешает поэту живо реагировать на бытовые подроб-

ности. Перед возвращением в Кишинёв Пушкин с Лип-

ранди обедают в городе Леово в доме командира каза-

чьего полка. Икра, балык, до которого Пушкин большой

охотник, прекрасное донское вино. По выезде из города

Пушкин начинает неистово хохотать. Что такое? Оказы-

вается, суп на обеде был из куропаток с картофелем, а

жаркое из курицы. «Я люблю казаков за то, что они

своеобразничают и не придерживаются во вкусе обще-

принятых правил, — говорит Пушкин, смеясь. — У нас,

да и у всех, сварили бы суп из курицы, а куропатку бы

зажарили, а у них наоборот!»

«Своеобразничать» — это по-пушкински.

ХХV

Начало 1822 года отмечено обилием дуэлей.

Пятого января в клубе под названием «Казино» у

Пушкина приключается стычка с молоденьким офице-

ром. Пушкин велит музыкантам играть мазурку, а офи-

цер — кадриль. За офицера вступается его командир,

подполковник Семён Никитич Старов. Требует извине-

ний от Пушкина, а тот: будем стреляться.

Наутро выезжают с секундантами за город. Метель.

Оба противника дважды промахиваются. Поединок от-

кладывается. Пушкин, зайдя к приятелю Алексею Пол-

торацкому, оставляет записку: «Я жив. / Старов / здоров.

/ Дуэль не кончена». Звучит шутливо.

Через два дня Полторацкий вместе с пушкинским се-

кундантом Николаем Алексеевым в ресторане Николетти

примиряют противников. А ещё через два дня Пушкин в

том же ресторане уже грозит дуэлью двум юнцам, обсуж-

дающим инцидент и нелестно отзывающимся о Старове.

65

(Старов проживёт долгую жизнь, дослужится до гене-

рала и в семидесятилетнем возрасте будет благодарить

судьбу, которая уберегла его от страшной участи ока-

заться убийцей великого поэта.)

Проходит немного времени, и за обедом у Инзова

Пушкин сцепляется с престарелым статским советни-

ком Лановым. Тот обзывает поэта «молокососом», в от-

вет получает прозвище «винососа». Инзов решительно

гасит вспышку, и Пушкину остаётся ограничиться эпиг-

рамматической рифмой «Ланов» — «болван болванов».

Продолжительная ли неволя тому причиной или из-

быток жизненных сил, не находящих достойного приме-

нения? Так или иначе, поведение Пушкина с житейской

точки зрения неадекватно, что отмечают и те, кто с ним

в конфликты не вступал. После одного из обедов у Ин-

зова князь Павел Долгоруков, нормальный здравомыс-

лящий чиновник, записывает в дневнике: «Он перестал

писать стихи, но этого мало. <...> Вместо того, чтобы

прийти в себя и восчувствовать, сколь мало правила, им

принятые, терпимы быть могут в обществе, он всегда

готов у наместника, на улице, на площади всякому на

свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены

правительства в России. Любимый разговор его основан

на ругательствах и насмешках, и самая даже любезность

стягивается в ироническую улыбку».

Но Долгоруков ошибается в одном: стихов Пушкин

писать не перестал (в работе «Бахчисарайский фонтан»).

Это занятие будет всё больше поглощать его, уводя от

бесполезных споров с недалёкими ретроградами.

А пока — новый скандал в начале марта. На вечерин-

ке в доме знатной молдаванки Смаранды Богдан Пуш-

66

кин повздорил с её дочерью Марией, с которой давно

вёл «свободные речи». Возможно, она сказала ему что-

то обидное потому, что он вызвал в ней ревность внима-

нием к другой даме. Пушкин не находит ничего лучшего,

как искать управу на обидчицу у её мужа — Теодора

Балша (лица влиятельного: вскоре он станет гетманом

Молдавии). Тот отвечает крайне грубо. Павел Пущин

увозит Пушкина подальше от греха, но через два дня

участникам конфликта приходится объясняться, и Пуш-

кин оскорбляет Балша действием. Дело заходит так

далеко, что Инзов сажает Пушкина под домашний арест.

Даже часового у дверей ставит, но разрешает по саду

гулять и принимать посетителей. Пушкин сочиняет ве-

сёлые стихи:

Мой друг, уже три дня

Сижу я под арестом,

И не видался я

Давно с моим Орестом...

Под «Орестом», вероятно, имеется в виду верный друг

Николай Алексеев.

А для более широкого читательского круга слагается

стихотворение, которое переживёт века и будет извест-

но каждому носителю русского языка: «Сижу за решёт-

кой в темнице сырой...». Успевает Пушкин в неволе со-

чинить также непристойную сказку «Царь Никита и со-

рок его дочерей».

На Страстной неделе Пушкин говеет, то есть постит-

ся, готовится к причащению. 28 марта приходит в цер-

ковь на заутреню, после чего Инзов объявляет об окон-

чании трёхнедельного ареста. По выражению Долгору-

67

кова, «он, как птичка из клетки, порхнул из генеральско-

го кабинета на улицу искать прежних рассеяний и удо-

вольствия в кругу своих приятелей...».

Пушкин ходит по городу с тяжёлой железной палкой —

тренирует твёрдость руки. Фехтует на рапирах с прапор-

щиком Лугининым. Готовится к новым баталиям.

ХХVI

Седьмого мая 1823 года государевым рескриптом

наместником Бессарабии (и одновременно генерал-гу-

бернатором в Одессе) назначается генерал-адъютант

Михаил Семёнович Воронцов — вместо Ивана Никити-

ча Инзова. Александр Тургенев пишет по этому поводу

Вяземскому: «Граф Воронцов сделан Новороссийским и

Бессарабским генерал-губернатором. Не знаю ещё, отой-

дёт ли к нему и бес арабский?»

Отойдёт. «Бес арабский» вызовет у графа сильное раз-

дражение и пробудит в его душе самые недобрые чувства.

А начинается всё по-хорошему. Пока Пушкин набрасывает

первые строфы «Евгения Онегина», Вяземский и Тургенев

в столице хлопочут о его переводе из Кишинёва в Одессу.

Воронцову о поэте рассказано, на прощальном вечере

перед отъездом новоиспечённого губернатора на юг долж-

на быть исполнена кантата Верстовского «Чёрная шаль»,

сочинённая на пушкинские стихи.

В Одессу Пушкин отправляется в начале июля на мор-

ские ванны. Завязывает там множество знакомств. Обе-

дает в ресторане Отона с шампанским «Сан-Пере». По-

сещает Итальянскую оперу, где блистает примадонна

Анжелика Каталани — её имя через четыре года войдёт

в одну из эффектных пушкинских строк: «Как мимоездом

Каталани»... А в ложе — «Негоциантка молодая». Это

68

Амалия Ризнич, высокая, стройная, с длинной косой.

Жена Ивана Ризнича, крупного коммерсанта и меломана,

не жалеющего денег для поддержки оперного театра.

В двадцатых числах июля Пушкин впервые встреча-

ется с новым генерал-губернатором. «Между тем приез-

жает Воронцов, принимает меня очень ласково, объяв-

ляют мне, что я перехожу под его начальство...» — пи-

шет он в августе брату.

Пушкин окончательно перебирается в Одессу. В сен-

тябре он знакомится с приехавшей туда женой графа

Воронцова — Елизаветой Ксаверьевной. Ей 31 год, у

неё вот-вот должен появиться третий ребёнок.

Пушкин пока ещё увлечён Амалией Ризнич. В присту-

пе ревности он однажды, как поведает потом его млад-

ший брат, пробегает «пять вёрст с обнажённой головой

под палящим солнцем по 35 градусам жара». Портреты

Амалии мелькают на страницах его рукописей, но вско-

ре с ними начинает соперничать характерный профиль

графини Воронцовой: прямой античный нос, резко очер-

ченный подбородок. Она не считается красавицей, но

знавшие её отмечают чарующую улыбку и своеобразное

«польское кокетство» (она дочь богатого магната графа

Браницкого).

В декабре графиня возвращается к светской жизни, и

Пушкин часто видится с ней в доме Воронцовых. Что за

отношения у них? Иногда ссылаются на строки из пись-

ма В.Ф. Вяземской мужу: «Не говори ничего об этом, при

свидании потолкуем об этом менее туманно, есть осно-

вания прекратить этот разговор. Молчи, хотя это очень

целомудренно, да и серьёзно лишь с его стороны».

Весомо, но всё-таки это не абсолютное доказатель-

ство платоничности отношений Пушкина и Воронцовой.

69

Главное же — что это первая в жизни Пушкина глубокая

привязанность к женщине. Он взрослеет. Любовь к гра-

фине Элизе дарит ему и истинное, возвышающее стра-

дание, и ощущение душевной взаимности. И ещё пре-

лесть эмоционального контакта со «старшей» женщи-

ной: это молодой Пушкин умеет находить в самых разных

отношениях: с Екатериной Андреевной Карамзиной, кня-

гиней Евдокией Ивановной Голицыной, Прасковьей Оси-

повой, а в какой-то мере — и с княгиней Верой Фёдоров-

ной Вяземской.

Пушкин впервые становится участником сложной

любовной драмы. Его соперником делается не только

граф Воронцов, но и Александр Раевский, когда-то вы-

зывавший у Пушкина восторг, а теперь удручающий его

своим цинизмом и безверием:

Не верил он любви, свободе,

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Эти строки стихотворения «Демон» сложились под

впечатлением бесед с Раевским. Сам же Пушкин, прой-

дя испытание скепсисом, станет мудрее, но цинизм

его души не коснётся. Пока в Петербурге Рылеев и

Пущин обсуждают, как «действовать на ум народа», а

в Каменке на Украине Южное общество во главе с

Пестелем строит конституционные проекты, Пушкин

думает об ином.

«Это мой последний либеральный бред», — пишет

он А. Тургеневу по поводу собственных стихов на смерть

Наполеона и их финала: «И миру вечную свободу / Из

70

мрака ссылки завещал». Вспоминая евангельскую прит-

чу о сеятеле, поэт серьёзно сомневается в том, что ре-

волюционная пропаганда пойдёт впрок:

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Но этот скорбный сарказм никогда не перейдёт у него

в оправдание зла и тирании.

ХХVII

С весны 1823 года жизнь и судьба Пушкина начинают

измеряться не только годами, но и главами «Евгения

Онегина». В мае начата первая глава. Поначалу автор

называет новое сочинение поэмой. Визитёры иногда

застают его лежащим в постели и пишущим новые стро-

фы на клочках бумаги. Порою он сам смеётся над удач-

ными остротами.

В октябре первая глава дописана, 3 ноября готовы 17

строф второй главы. А на следующий день Пушкин посы-

лает Вяземскому в Москву для опубликования текст «Бах-

чисарайского фонтана», прося приписать к нему предис-

ловие или послесловие. Попутно сообщает: «Что касается

до моих занятий, я теперь пишу не роман, а роман в сти-

хах — дьявольская разница». Роман в стихах — это пока

непривычное выражение станет именем нового жанра.

Пушкин опережает самого себя. Заглядывает в неве-

домое будущее — жизненное и литературное. В январе

1824 года офицер Пётр Муханов, толковый читатель,

которого поэт познакомил с первой главой «Онегина»,

71

пишет Рылееву в Петербург: «Пушкин гигантски идёт к

совершенству».

Десятого марта в Москве выходит «Бахчисарайский

фонтан», сопровождённый вступительной статьёй Вязем-

ского. Тиражом 1200 экземпляров, по цене пять рублей.

Авторский гонорар — три тысячи, то есть по пять руб-

лей за каждый стих. Вяземский доволен коммерческим

результатом. Книга расходится удачно наравне с такими

бестселлерами, как два тома «Истории» Карамзина и

новейшее издание Жуковского.

Тем временем над Пушкиным-чиновником сгущаются

тучи. В конце марта 1824 года Воронцов адресует графу

Нессельроде просьбу удалить Пушкина из Одессы. Для

его же, Пушкина, пользы.

«Главный недостаток Пушкина — честолюбие. Здесь

находятся люди (и их будет ещё больше во время ку-

пального сезона), которые, будучи чрезмерными поклон-

никами его поэзии, думают, что оказывают ему дружес-

кую услугу, восхваляя его, а на деле поступают как вра-

ги, заставляя его терять голову и убеждая его, что он

видный писатель, в то время как он всего лишь слабый

подражатель мало достойного оригинала (лорда Байро-

на), и только труд и упорное изучение подлинных вели-

ких классических поэтов могут сделать плодотворным

счастливое дарование, в котором ему нельзя отказать».

Прямо-таки учительская интонация: пусть, мол, не

зазнаётся и больше учится у классиков. Что же это на

самом деле? Ревность? Досада на эпиграммы, которы-

ми Пушкин больно колет начальника?

Подчинённого в числе других чиновников отправляют

в степные уезды «для собрания сведений» о саранче,

72

заполонившей поля. За Пушкина пробует вступиться

Вигель. И слышит в ответ от Воронцова: «...Если вы

хотите, чтобы мы остались в прежних приязненных от-

ношениях, не упоминайте мне никогда об этом мерзав-

це». После чего следует добавление: «Также и о достой-

ном друге его Раевском».

Ревность к Раевскому имеет больше оснований, но

отвечать за всё будет Пушкин.

XXVIII

400 рублей на прогоны получены. Херсон. Оттуда —

в Елисаветград, по пути остановка в Сасовке — имении

помещика Добровольского. Пушкинская слава уже оби-

тает в этом доме. Хозяин показывает истрёпанную тет-

радку «Кавказского пленника», а его трёхлетняя дочка

декламирует:

Ты говорила: «Пушкин милый,

Развесели свой взор унылый,

Склонись главой ко мне на грудь,

Свободу, родину забудь»...

«Пушкин» вместо «пленник» вставила — может быть,

старшие научили. Красавицей будет! Поэт целует девоч-

ку, читает ей в ответ: «Играй, Адель, / Не знай печали...»

Здесь встречает Пушкин своё 25-летие — в задушев-

ной компании, с венгерским вином. На прощание дамы

засыпают его цветами, а мужчины сопровождают до

Елисаветграда.

Через два дня он возвращается в Одессу. Потом, со

слов чиновника Писаренко, также выезжавшего на борь-

бу со зловредными насекомыми, пойдёт легенда о сти-

73

хотворном командировочном отчёте Пушкина, представ-

ленном Воронцову: «Саранча летела, летела и села;

сидела, сидела — всё съела и вновь улетела».

Какая-то переписка между начальником и подчинён-

ным всё же была, а 2 июня Пушкин пишет на гербовой

бумаге достоинством в два рубля прошение об отставке.

На высочайшее имя.

Он не видит уже необходимости в служебном жалова-

нье, надеясь, что литературные занятия принесут боль-

ший доход. А главное — своё положение при Воронцове

он считает невыносимо унизительным. «На этот счёт у

меня свои демократические предрассудки, вполне сто-

ящие предрассудков аристократической гордости», —

пишет Пушкин правителю воронцовской канцелярии А.

И. Казначееву, с которым у него сложились добрые от-

ношения.

Жена Вяземского приезжает с двумя детьми в Одессу.

Ей 33 года, она берёт на себя роль строгой воспитатель-

ницы Пушкина, пишет о нём мужу: «Это совершенно

сумасшедшая голова, с которою никто не может совла-

дать. Он натворил новых проказ, из-за которых подал в

отставку. Вся вина — с его стороны. Мне известно из

хорошего источника, что отставки он не получит». Вера

Фёдоровна становится доверенным лицом Пушкина в

сердечных делах. Она, как и её муж, проживёт долгую

жизнь, будет потом рассказывать одному из первых пуш-

кинистов Петру Бартеневу: «Пушкин говаривал, что как

скоро ему понравится женщина, то, уходя или уезжая от

неё, он долго продолжает быть мысленно с нею и в

воображении увозит её с собою, сажает её в экипаж,

предупреждает, что в таком-то месте будет толчок, оде-

вает ей плечи, целует у неё руку и проч.».

74

Однажды Пушкин отправляется на прогулку к морю с

Вяземской и Воронцовой. Девятый вал обдаёт их с голо-

вы до ног. Природа пророчит неладное.

В Министерстве иностранных дел прорабатывается

вопрос: что делать с Пушкиным? Составляется даже

справка о его материальном положении: от родителей

не получает ничего, живёт на скромное жалованье в 700

рублей в год да на гонорары.

Ещё один документ фигурирует в деле: перехвачен-

ное полицией письмо поэта неизвестному адресату со

злополучной фразой: «...Пишу пёстрые строфы роман-

тической поэмы — и беру уроки чистого афеизма». Упо-

мянут «умный афей» — это домашний врач Воронцо-

вых англичанин Хатчинсон. Человек, который отрицает

существование «разумного Творца и правителя» и тем

производит на поэта впечатление. «Афеизм» считается

крамолой (слов «атеист» и «атеизм» в русском языке

пока ещё не существует).

Итоговое решение государя: Пушкина «уволить вовсе

от службы» и выслать в имение, которым его родители

владеют в Псковской губернии. Под надзор местных

властей.

По Петербургу ходят слухи, что Пушкин застрелился.

Сам он в это время набрасывает предисловие к первой

главе «Евгения Онегина», кутит с моряками причалив-

ших в Одессе кораблей, выигрывает в одной компании

900 рублей в карты. Получает от Вяземского через Веру

Фёдоровну 1260 рублей, созывает к своему окну извоз-

чиков, чтобы отдать им долги.

К слову, о картах в жизни Пушкина. Выигрыши у него

случались реже, чем проигрыши. Игра, как правило,

приводила к долгам и безденежью. Умом Пушкин пони-

75

мал опасность «игромании», которая у него станет сю-

жетом «Пиковой дамы», а в эпиграф к первой главе

повести он вынесет собственную эпиграмму на картёж-

ников с ироническим финалом: «Так в ненастные дни

/ Занимались они / Делом». Но, говоря словами Грибо-

едова, был у него «ум с сердцем не в ладу». Страсть

к игре не отпускала Пушкина, а бурный темперамент

не способствовал удаче — тем более что партнёрами

нередко оказывались явные мошенники, обыграть ко-

торых заведомо невозможно. Карты в ХIХ веке — это

определённая область культуры, некий вид спорта.

Некрасов, например, в нём будет добиваться стабиль-

ного успеха, а Достоевский окажется незадачливым

игроком в рулетку.

Графине Воронцовой предстоит отъезд из Одессы.

Она дарит Пушкину кольцо и золотой медальон со сво-

им портретом.

Пушкину объявляют о его назначении в Псков. Он

без шляпы и перчаток мчится к Вере Фёдоровне с этой

новостью. Хочется бежать куда угодно, хоть за грани-

цу. Но...

Первого августа отставленный от службы коллежский

секретарь со своим неизменным дядькой Никитой Коз-

ловым отправляется на север.

Через восемь дней Пушкин прибывает в Михайловс-

кое, где его встречают родители, сестра, брат и няня

Арина.

Небольшая комната с окном на двор. Кровать с поло-

гом, письменный стол, шкаф с книгами. Весь Пушкин

здесь. Так же будет, когда он останется один.

76

XXIX

В красной, подпоясанной кушаком рубахе, в белой

шляпе, небритый, с тяжёлой железной палкой в руке

(для непрерывного упражнения) — таким предстаёт он

во время своих прогулок. По ночам пишет и читает.

Наведывается в соседнее Тригорское, с обитателями

которого давно знаком. Прасковья Александровна Оси-

пова, 42-летняя помещица, недавно овдовела. У неё

семеро детей от двух браков. И к Пушкину она относит-

ся с материнской нежностью.

Старший её сын, девятнадцатилетний Алексей Вульф,

делается близким приятелем Пушкина. Он слушает лек-

ции в Дерптском университете вместе с поэтом Никола-

ем Языковым («визитной карточкой» которого потом

станет стихотворение «Пловец», оно же песня «Нелю-

димо наше море...», мелодия народная). Вульф зазыва-

ет Языкова в гости. Два поэта обменивались стихотвор-

ными посланиями, а встречаются впервые. Языков Пуш-

кина принимает с оговорками («Бахчисарайским

фонтаном», например, был недоволен), а тот к нему —

со всею душой.

Местные власти ищут кого-нибудь «из благонадёжных

дворян» для наблюдения за Пушкиным. Назначают одно-

го, а он тут же отказывается, ссылаясь на болезнь. В итоге

эта роль достаётся не кому иному, как статскому советнику

Сергею Львовичу Пушкину. Он будет иметь «бдительное

смотрение и попечение за сыном своим», как сказано в

рапорте псковского гражданского губернатора.

Сын возмущён тем, что отец согласился за ним шпи-

онить. Происходит объяснение, не без жестикуляции.

Отец выбегает из комнаты и кричит на весь дом, что

сын хотел его «прибить».

77

Чем так, то уж лучше в крепость. Пушкин письменно

просит об этом губернатора, но послание, по счастью,

не дойдя до адресата, возвращается, и автор его унич-

тожает. А потом пишет в Петербург брату Льву, что не

хочет «выносить сору из Михайловской избы». Вскоре в

столицу отбывают и Сергей Львович с Надеждой Оси-

повной. Отец официально отказывается от наблюдения

за сыном.

А тот уже подумывал о бегстве за границу, о чём го-

ворил П.А. Осиповой. Она обращается к Жуковскому,

который и сам озабочен произошедшим. Увещевая Пуш-

кина, он делает резонную ставку на его творческий пыл

и писательскую гордость. Жуковский пишет: «На всё, что

с тобою случилось и что ты сам на себя навлёк, у меня

один ответ: ПОЭЗИЯ. Ты имеешь не дарование, а гений.

Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше

незаслуженного несчастия и обратить в добро заслужен-

ное...» И далее: «По данному мне полномочию предла-

гаю тебе первое место на русском Парнасе. И какое

место, если с высокостию гения соединишь и высокость

цели!»

Непрерывно подвигает Пушкина к новым свершениям

и Вяземский. Когда тот был ещё в Одессе, он настойчи-

во требовал от друга поэтического отклика на кончину

Байрона. Дождался. В Михайловском закончено стихот-

ворение «К морю», где английский поэт получает афо-

ристическую характеристику «властитель наших дум».

Вяземский откликается: «Твоё “Море” прелестно! Я зат-

вердил его наизусть тотчас...»

Посылая другу стихотворное «поминаньице за упокой

души раба божия Байрона», Пушкин сообщал и о завер-

шении большого произведения. Причём в тоне весьма

78

раскованном: «...Кончил я поэму “Цыганы”. Не знаю, что

об ней сказать. Она покамест мне опротивела, только

что кончил и не успел обмыть запревшие <....>».

Вяземский ждёт «Цыган», просит: «Давай мне всё

печатать». Рассуждает как деловитый литературный

агент, акцентирует материальный стимул: «И тебе не

худо хлопотать о грошах или о денежках на чёрный

день...» Перечислив всё написанное Пушкиным, поды-

тоживает: «Вот тебе и славная оброчная деревня! А меня

наряди своим бурмистром!»

«Евгений Онегин», однако, уже передан через брата

Петру Плетнёву, а все элегии собрать пока трудно: тет-

радь стихов, как известно, проиграна четыре года назад

в карты Никите Всеволожскому. Выкупив её при посред-

ничестве брата Льва, Пушкин получит рукопись в марте

1825 года.

Так или иначе, участие друзей помогает Пушкину су-

ществовать в столичной литературной жизни, не чув-

ствовать холода одиночества. А дружеское общение он

всегда находит в Тригорском. С юной Евпраксией Вульф,

как с гордостью сообщает Пушкин в письме брату, он

«мерялся поясом», и их талии оказываются одинаковы-

ми. Про старшую сестру там же: «...с Анеткою бранюсь;

надоела!» (Заметим, что такие небрежные суждения о

дамах — шутливая игровая условность, принятая в дру-

жеской переписке. Это относится и к более раскован-

ным выражениям, ставшим легендарными. Не стоит их

понимать слишком буквально.)

С Алексеем Вульфом Пушкин обсуждает новый план

побега за границу: через Дерпт, под видом слуги Алек-

сея. В письме брату есть список вещей, которые он

просит ему доставить. Помимо сотерна и шампанского,

79

лимбургского сыра и табака, там упоминаются чемодан,

походная чернильница, дорожная лампа...

И примерно в то же время он пишет: «Мне дьяволь-

ски не нравятся петербургские толки о моём побеге.

Зачем мне бежать? здесь так хорошо!»

Таков поэт. Его влечё большой и неведомый мир. И

такой же мир он непрерывно открывает в себе самом.

XXX

Лицейский друг Иван Пущин собрался навестить Пуш-

кина. Шаг смелый. Александр Тургенев не советует ехать:

поэт под двойным надзором — полицейским и духов-

ным. Дядя Василий Львович тоже испугался, услышав

от Пущина о его намерении, но потом прослезился и

просил расцеловать племянника.

И вот Пущин со слугой Алексеем (который наизусть

знает творения Пушкина!) и с тремя бутылками клико

въезжает в заснеженный, нерасчищенный двор усадь-

бы. Хозяин выходит на крыльцо босиком, в одной ру-

башке. Объятия, поцелуи.

Взаимные расспросы. Пушкина занимает, что говорят

о нём в столицах. Верно ли, что император испугался,

увидев фамилию Пушкина в списках приехавших в Пе-

тербург, и успокоился, узнав, что это всего лишь его брат?

Пущин честно отвечает другу, что тот «напрасно меч-

тает о политическом своём значении». Главное, что сти-

хи «приобрели народность по всей России», а друзья

ждут его возвращения из изгнания. О своём участии в

тайном обществе Пущин говорит сдержанно. Пушкин,

возбудившись было, скоро успокаивается: «Может быть,

ты и прав, что мне не доверяешь».

80

В няниной комнате собрались швеи. Одна из них явно

выделяется среди прочих. Друзья обмениваются понима-

ющими взглядами, без слов. То Ольга, восемнадцатилет-

няя дочь Михаила Калашникова, крепостного в статусе

управляющего господским имением. Девушка красивая.

После обеда Пушкин с удовольствием читает вслух

привезённый ему в подарок рукописный текст грибоедов-

ского «Горя от ума». Азартно комментирует. Тут некстати

заявляется настоятель монастыря Иона, которому уже

донесли о госте. Завидев священнослужителя в окне,

Пушкин успевает на всякий случай раскрыть лежащую

на столе книгу «Четьи минеи» — жития святых для ежед-

невного чтения. Пущин неприятно удивлён такой пугли-

востью друга. Тот же приказывает подать к чаю рома —

к вящему удовольствию монаха, а потом, по уходе незва-

ного гостя, возвращается к «Горю от ума». После чего

читает своё. Надиктовывает Пущину начало поэмы «Цы-

ганы» для рылеевского альманаха «Полярная звезда».

Хлопнула третья пробка. Пущин в санях, Пушкин на

крыльце со свечой в руке: «Прощай, друг!»

В Москве тем временем энергичный литератор Нико-

лай Полевой начинает издавать журнал «Московский

телеграф». В первом номере Пушкин представлен не-

дурно: в обозрении литературы за прошлый год «Бахчи-

сарайский фонтан» назван «жемчужиной», «Чёрная

шаль» — народной песней.

О Пушкине говорят, пишут, спорят. Он — реальный

участник литературного процесса. От суеты свободен, а

уединение даёт простор для творческих дум. В Михай-

ловском он получил то, что Лев Толстой обретёт потом

в Ясной Поляне. Но — дьявольская разница — выехать

отсюда он не волен, да и посетители не донимают. Вслед

81

за отважным Пущиным в апреле в Михайловское явится

Антон Дельвиг, вместе с Пушкиным съездит в Тригорс-

кое. Прочие опасаются — включая брата Льва. Он с

успехом играет роль поэта Пушкина в Петербурге: чита-

ет публично «Цыган», другие произведения. Старший

брат только строго ему наказывает не давать никому

читать вещи, ещё неопубликованные.

С посвящением Льву Сергеевичу Пушкину выходит 16

февраля в свет первая глава «Евгения Онегина». Ма-

ленькая книжечка стоит пять рублей, тираж её 2400

экземпляров. Авторский гонорар — три тысячи рублей

(за 600 строк текста). Между предисловием и самой

главой помещено новое стихотворение «Разговор книго-

продавца с поэтом», где автор отстаивает своё право

быть литератором-профессионалом. Легендарными ста-

нут строки, вложенные поэтом в уста книгопродавца:

Не продаётся вдохновенье,

Но можно рукопись продать.

Предисловие, написанное как бы от имени «издате-

ля» (мистификация, конечно), начинается словами: «Вот

начало большого стихотворения, которое, вероятно, не

будет окончено».

Почему? Автор достаточно молод, чтобы довести до

конца самое пространное сочинение. Потому, может

быть, что это произведение пишется в необычном жан-

ре. Роман-жизнь. У такого «стихотворения» не должно

быть конца.

Деньги. Приходится всё время о них думать. Пушкин

постоянно печётся о своём авторском праве, заботится,

82

чтобы его не обокрали. В прошлом году Ольдекоп, изда-

тель немецкой газеты в Петербурге, тиснул, не спросив

автора, немецкий перевод «Кавказского пленника» вме-

сте с оригиналом. Это отсрочило переиздание поэмы,

Пушкин исчисляет убыток в три тысячи. То и дело поми-

нает этого Ольдекопа, нелестным образом рифмуя его

фамилию.

И на волю тянет. Пушкин пишет письмо на высочай-

шее имя, но не отправляет его. По его просьбе к царю

обращается мать. Ссылаясь на болезнь сына, просит

разрешить ему выехать в Ригу. Ответ: пусть лечит свой

аневризм во Пскове. Нет, уж лучше в Михайловском

остаться. Номер с аневризмом не проходит.

XXXI

В середине июня в доме Осиповой Пушкин встречает-

ся с её племянницей Анной Петровной Керн. Знаком он

с ней уже шесть лет: впервые увидел её в Петербурге у

Олениных. Анне Петровне 25 лет, она замужем за шес-

тидесятилетним генералом. Пока муж был по службе в

Риге, она в Полтавской губернии сошлась с соседом по

поместью её родителей Аркадием Родзянко, пушкинс-

ким приятелем. Вместе они написали Пушкину шуточ-

ное послание, и он отвечает стихами, где весьма фами-

льярно проходится насчёт двусмысленности поведения

«умных жён» и их «домашних друзей».

Пушкин, как потом вспомнит Керн, «неровен в обра-

щении» и не склонен к сердечному сближению. Но ког-

да Прасковья Александровна затевает поездку в Михай-

ловское и Пушкин с Анной Петровной оказываются в

одном экипаже, он вдруг делается весёлым и любез-

ным. Во время прогулки по саду вдруг вспоминает дав-

83

нюю встречу у Олениных, когда его собеседница была

совсем невинной девочкой и носила что-то вроде крес-

тика. Мгновенная вспышка...

На следующий день Анне Петровне предстоит вместе

с её кузиной Анной Николаевной ехать в Ригу. Пушкин

приносит ей в подарок неразрезанный экземпляр пер-

вой главы «Евгения Онегина» со сложенным вчетверо

листком почтовой бумаги. На нём — текст, которому

предстоит стать русским любовным стихотворением

номер один:

Я помню чудное мгновенье...

Женщина тянется к шкатулке, чтобы спрятать туда

стихи, но автор вдруг выхватывает их у неё из рук и

отдаёт, лишь уступив уговорам.

Чудное мгновенье — в прошлом. Дальше — уже лю-

бовная игра. Пушкин пишет в Ригу Анне Вульф, упоми-

ная её кузину: «Камень, о который она споткнулась,

лежит на моём столе подле увядшего гелиотропа». Анна

Петровна много лет спустя уточнит в своих мемуарах,

что камня не было, а запнулась она за переплетённые

корни деревьев.

Потом Пушкин шлёт в Ригу письма самой Анне Пет-

ровне — французские, с вольными двусмысленностями

и куртуазными любезностями. Притворно ревнует к мужу

и в шутку предлагает бежать от того в Михайловское.

Когда же в начале октября Керны появляются в Тригор-

ском и Пушкин знакомится с пожилым Ермолаем Фёдо-

ровичем, он вполне ладит с ним.

Стихотворение, начинающееся строкой «Я помню

чудное мгновенье...», появится в альманахе «Северные

84

цветы на 1827 год» под названием «K***» и будет так

именоваться впредь.

Анна Керн — женщина незаурядная, но она, как и

многие другие, — биографический повод. Человек-мир в

своих любовных стихах ведёт разговор с одной женщи-

ной — Женщиной-Жизнью, которая является перед ним

в самых разных ликах. Она целомудренна и порочна,

наивна и умна, доверчива и вероломна. Пушкин умеет

насладиться всеми вкусовыми оттенками этого спектра.

Но пушкинистам ХХ века почему-то захочется пред-

ставить своего героя однолюбом. В книгах и статьях

начнутся поиски некоей «утаённой» любви, которую

поэт пронёс через всю жизнь. Начнётся это с «вдохно-

вительницы» поэмы «Бахчисарайский фонтан», продол-

жится как расшифровка «Донжуанского списка», где по-

разному могут быть поняты такие записи, как «Анна»,

«Мария» и тем более «N. N.». Претендентками на ис-

ключительную роль в сердечной жизни поэта будут

объявлены и юная Мария Раевская, и её старшая сес-

тра Екатерина, и Наталья Кочубей (в замужестве Стро-

ганова), и Елизавета Воронцова, и Каролина Собаньс-

кая. Юрий Тынянов в статье «Безыменная любовь» от-

стаивает гипотезу, согласно которой с лицейских лет и

до последних дней Пушкин пронёс страстное чувство к

Екатерине Андреевне Карамзиной. Вероятно, если бы

Тынянову довелось закончить роман «Пушкин», там эта

мысль могла бы обрести убедительное художествен-

ное воплощение. Однако с однозначной научной точно-

стью «назначить» кого-либо женщиной номер один в

судьбе Пушкина (во всяком случае до женитьбы) едва

ли возможно. Любовь как таковая не поддаётся строго-

му определению и описанию, к тому же человек (осо-

85

бенно творческий) может испытывать одновременно не-

сколько любовных переживаний, подолгу хранить в душе

интимные воспоминания. Поиски единственной «ута-

ённой любви» — явное упрощение, не приближающее

нас к внутреннему миру великого человека и немного

дающее для понимания его творений.

Что же касается Анны Петровны Керн, то её отноше-

ния с Пушкиным после взаимной вспышки страсти при-

обретают ровный дружеский характер. Поэт впишет ей в

альбом несколько шуточных мадригалов. Станет захо-

дить к ней в гости по пути к родителям, обитающим в

дугообразном доме на Фонтанке у Семёновского моста.

Порой они будут встречаться за столом у Надежды

Осиповны, о чём в воспоминаниях Анны Керн будет

зафиксирована трогательная подробность: мать «зама-

нивала его к обеду печёным картофелем, до которого

Пушкин был большой охотник».

А тогда, в июле 1825 года, Пушкин узнаёт, что доктор

хирургии, профессор Дерптского университета Мойер

собирается по просьбе Жуковского приехать в Псков,

чтобы оперировать пресловутый аневризм и «спасти

первого для России поэта». Приходится больному учти-

во отказаться от благодеяния.

XXXII

Пушкин пишет «Бориса Годунова» и любит апельси-

ны. На ярмарке в Пскове его видят в красной рубахе и

таких же штанах. В обеих руках держит по апельсину.

Так сдавливает их, что сок течёт по одежде, и тамош-

ний капитан-исправник делает ему замечание: мол, не-

86

прилично благородному лицу так себя вести. Пушкин

смеётся.

Тем же летом к соседу Пещурову в их село Лямоново

приезжает племянник Александр Горчаков. Узнав, что

лицейский товарищ неподалеку, туда устремляется Пуш-

кин. Преуспевающий дипломат Горчаков кажется каким-

то высохшим. Пушкин читает ему сцену из «Годунова»,

а тот критикует простонародную грубость выражений.

Прощаются холодно.

Простота выражения — это пушкинский конёк. И на

нём он далеко ускакал. Где-то позади остались и «Кав-

казский пленник», и «Цыганы», по которым сейчас су-

дят о Пушкине. А он садится в седло и сочиняет во время

прогулки верхом сцену разговора Самозванца с Мари-

ной Мнишек у фонтана. По возвращении домой спешно

записывает, но недоволен: что-то пропало.

Пройдёт столетие, и Пушкина станут называть созда-

телем русского литературного языка. Эта красивая ги-

пербола, понятая буквально, превращается в научный

миф. Создать новый национальный язык в одиночку не

может даже гений. Точнее будет сказать, что Пушкин,

уловив внутреннее движение русского языка, придал

ускорение этому естественному процессу. Он творит в

соавторстве с языком, достигая гармоничного баланса

высокого и «низкого» стилей, поэтической и разговорной

стихий, исконно русской и иноязычной лексики. Исполь-

зование простонародных и бранных слов для Пушкина

не самоцель, а определённый эстетический расчёт. Вя-

земский потом вспомнит, что Пушкин «в речи своей мало

простонародничал». Письма — дело другое, это своеоб-

разный полигон для творческих экспериментов с экстре-

мальной лексикой.

87

Седьмого ноября «Борис Годунов» был закончен. В

развесёлом письме Вяземскому автор извещает: «Тра-

гедия моя кончена; я перечёл её вслух, один, и бил в

ладоши и кричал, ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

Подурачившись, Пушкин тут же всерьёз призадумы-

вается о будущем своего творения. И тревожится: «Жу-

ковский говорит, что царь меня простит за трагедию —

навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана,

да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак

юродивого. Торчат!»

Вспомним: юродивый у Пушкина жалуется царю Бо-

рису на уличных ребятишек: «Вели их зарезать, как за-

резал ты маленького царевича». Не увидит ли импера-

тор здесь намёк на то, что он в 1801 году не помешал

заговорщикам задушить своего отца Павла I?

Но не успевает царь прочитать это сочинение. 19

ноября он скоропостижно умирает в Таганроге. Эта но-

вость нескоро доходит до Псковщины. В Новоржеве

солдат, приехавший из Петербурга, рассказывает о кон-

чине императора Александра. Пушкин посылает кучера

Петра — проверить.

Что-то важное сейчас произойдёт в Петербурге. Ехать

туда?

Пушкин оформляет себе «билет» на имя Алексея

Хохлова, крепостного Прасковьи Осиповой, и с садовни-

ком Архипом Курочкиным 1 или 2 декабря отправляется

из Михайловского в Петербург. Но вскоре велит поворо-

тить назад. Потом сошлётся на дурную примету: дес-

кать, заяц дорогу перебежал.

Зайцу этому — реальному или «виртуальному» —

суждено будет войти в историю культуры как спасителю

великого поэта. Мол, не останови он Пушкина — тот бы

88

угодил в самое пекло истории, приняв участие в восста-

нии декабристов. В общем, это резонно и подтверждает-

ся словами самого поэта о том, что он делал бы 14

декабря, находясь в столице.

Однако о предстоящих потрясениях никому ещё не ве-

домо. Пушкин полагает, что престол по законному праву

унаследует Константин Павлович: «Радуюсь восшествию

на престол Константина I» (из письма П. Катенину). К нему

можно обратиться с просьбой о снятии опалы, о разреше-

нии жить в Петербурге, а то и о поездке за границу. Но всё-

таки, наверное, уместнее действовать через друзей. К ним

Пушкин и взывает в письме Петру Плетнёву в начале

декабря, после импульсивного порыва ехать в столицу:

«Милый, дело не до стихов — слушай в оба уха: если я

друзей моих не слишком отучил от ходатайства, вероятно,

они вспомнят обо мне... Если брать, так брать — не то, что

и совести марать — ради бога, не просить у царя позволе-

ния мне жить в Опочке или в Риге; чёрт ли в них? а про-

сить или о въезде в столицу, или о чужих краях».

Четырнадцатого декабря Пушкин заканчивает напи-

санную «в два утра» небольшую поэму «Граф Нулин».

Вызывающе простая фабула. Приехавший из-за грани-

цы граф, поклонник всего иностранного и довольно пу-

стой человек (фамилия ему дана «говорящая»), случай-

но попадает в дом провинциальной барыни Натальи

Петровны. Она с ним кокетничает, и он по недоумию

отправляется к ней ночью в спальню. Получает пощёчи-

ну и со стыдом ретируется. Утром возвращается с охо-

ты муж хозяйки. Граф срочно уезжает, отказавшись от

обеда. За столом Наталья Петровна рассказывает о

ночном инциденте мужу. Тот возмущён. И тут появляет-

ся припасённый для финала новый персонаж — Лидин,

89

«их сосед, помещик двадцати трёх лет». Почему он

смеётся — читатель должен уразуметь сам.

Ещё, по замыслу Пушкина, читатель должен уловить

здесь намёк на поэму Шекспира «Лукреция». О ночном

приключении Нулина говорится: «К Лукреции Тарквиний

новый / Отправился, на всё готовый». Лукреция — жена

римского патриция, изнасилованная царским сыном

Тарквинием и покончившая с собой. После этого собы-

тия в Риме начинается бунт, который приводит к сверже-

нию власти и установлению республики.

Тонкая «интертекстуальная» игра, однако, сразу поня-

та не будет, и автору придётся в 1830 году в «Заметке о

“Графе Нулине”» разъяснить — уже не современникам, а

потомкам — своё намерение «пародировать историю и

Шекспира». «Заметка», впервые опубликованная лишь в

1855 году, заканчивается словами: «Я имею привычку на

моих бумагах выставлять год и число. “Граф Нулин” пи-

сан 13 и 14 декабря. Бывают странные сближения».

Под «странным сближением» (само это сочетание

войдёт в разряд «крылатых слов») Пушкин имеет в виду

иронию судьбы, иронию самой истории. Ведь весёлую

поэму с историческим подтекстом автор завершает как

раз в тот момент, когда после воцарения Николая I вос-

ставшие полки вышли на Сенатскую площадь.

Пушкин узнаёт об этом через три или четыре дня,

находясь в Тригорском, от приехавшего из Петербурга

повара Осиповой — Арсения. Пока он дописывает чет-

вёртую главу «Евгения Онегина», читает «Бориса Году-

нова» Алексею Вульфу («Ко мне забредшего соседа, /

Поймав нежданно за полу, / Душу трагедией в углу»).

В Петербурге 30 декабря поступает в продажу книга

«Стихотворения Александра Пушкина». Поэт благодарит

90

Плетнёва за её издание и жалуется на молчание дру-

зей: «Верно вы полагаете меня в Нерчинске. Напрасно,

я туда не намерен — но неизвестность о людях, с кото-

рыми находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь

для них на милость царскую».

Нерчинск — город в Забайкалье, где вскоре окажутся

многие декабристы. Их судьба вызывает у Пушкина ис-

креннюю тревогу — и в то же время он излагает здесь

ту версию своих отношений с декабристами, которую

надлежит транслировать наверх: «...Не может ли Жу-

ковский узнать, могу ли я надеяться на высочайшее снис-

хождение, я 6 лет нахожусь в опале, а что ни говори —

мне всего 26. Покойный император в 1824 году сослал

меня в деревню за две строчки нерелигиозные — дру-

гих художеств за собою не знаю. Ужели молодой наш

царь не позволит удалиться куда-нибудь, где бы потеп-

лее? — если уж никак нельзя мне показаться в Петер-

бурге — а?»

Ту же версию — о ссылке за «неверие» — Пушкин

разрабатывает и в письме Жуковскому. Пушкин не уве-

рен, что его не прочитают «третьи лица», по отношению

к которым он выдерживает здесь дипломатичный тон:

«Вероятно, правительство удостоверилось, что я заго-

вору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря свя-

зей политических не имел, но оно в журналах объявило

опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о

заговоре, не объявили о том полиции. Но кто ж, кроме

полиции и правительства, не знал о нём? о заговоре

кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей

безвинности».

Самому же Жуковскому он даёт честный отчёт: о том,

что в Кишинёве был дружен с В.Ф. Раевским, Пущиным и

91

Орловым, что был масоном в кишинёвской ложе, что на-

ходился в связи с большей частью заговорщиков. Такая

откровенность бывает в разговоре подсудимого с адвока-

том. В качестве ещё одного адвоката Пушкин надеется

привлечь Карамзина: «Прежде, чем сожжёшь это письмо,

покажи его Карамзину и посоветуйся с ним. Кажется, мож-

но сказать царю: Ваше величество, если Пушкин не заме-

шан, то нельзя ли наконец позволить ему возвратиться?»

Неизвестно ещё Пушкину, что Карамзин тяжело бо-

лен — после того как простудился 14 декабря, придя на

Сенатскую площадь. 22 мая Карамзин уйдёт из жизни,

о чём Пушкин с изрядным опозданием узнает из письма

Вяземского. «Карамзин принадлежит истории», — напи-

шет Пушкин в ответ, а впоследствии издание «Бориса

Годунова» будет открываться так: «Драгоценной для

россиян памяти Николая Михайловича Карамзина сей

труд, гением его вдохновенный, с благоговением и бла-

годарностию посвящает Александр Пушкин».

ХХХIII

В январе 1826 года закончена четвёртая глава «Евге-

ния Онегина». Тут же стремительно пишется пятая. Зна-

менитое впоследствии описание «Зима! Крестьянин тор-

жествуя...». Сон Татьяны... Пушкин в отличной форме.

В феврале уже распроданы все 1200 экземпляров

книги «Стихотворения Александра Пушкина». Издание

приносит ему восемь тысяч рублей гонорара.

Тем временем ведётся следствие по делу декабрис-

тов, по ходу которого проясняется степень популярности

среди них пушкинских стихов. В апреле Пушкин уничто-

жает свои записки, где слишком много свидетельств его

связи с бунтовщиками.

92

Одиннадцатым мая 1826 года датирован следующий

документ:

«Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким

тайным обществам, под каким бы они именем ни суще-

ствовали, не принадлежать; свидетельствую при сём, что

я ни к какому тайному обществу таковому не принадле-

жал и не принадлежу и никогда не знал о них.

10 класса Александр Пушкин».

Сие на отдельном листе приложено к прошению на

высочайшее имя. Пушкин там утверждает, что в 1824

году заслужил «гнев покойного императора легкомыс-

ленным суждением касательно афеизма, изложенным в

одном письме», ссылается на свой аневризм, требую-

щий лечения, и просит «позволения ехать для сего или

в Москву, или в Петербург, или в чужие края».

Прошение идёт по инстанциям, по пути к нему добав-

ляется свидетельство Псковской врачебной управы о том,

что заявитель «затрудняется в движении вообще» (в

дальнейшем Пушкин о своём аневризме не вспомнит

никогда).

ХХХIV

В конце апреля или начале мая Пушкин пишет близ-

кому другу: «Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я

молчу; и хорошо делаем — потолкуем когда-нибудь на

досуге. Покамест дело не о том. Письмо это тебе вручит

очень милая и добрая девушка, которую один из твоих

друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твоё че-

ловеколюбие и дружбу. Приюти её в Москве и дай ей

денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болди-

но (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медве-

93

ди). Ты видишь, что тут есть о чём написать целое по-

слание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно

знать о наших человеколюбивых подвигах.

При сём с отеческою нежностью прошу тебя поза-

ботиться о будущем малютке, если то будет мальчик.

Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется,

а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь де-

ревню — хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно

ей-богу... но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел,

болен ли ты или нет; мы все больны — кто чем. От-

вечай же подробно».

Первого июля у Ольги Калашниковой рождается сын

Павел. Прожить ему суждено лишь два с половиной

месяца...

А с 19 по 24 июля вокруг да около Михайловского

приехавший из столицы коллежский советник Бошняк под

видом «путешествующего ботаника» собирает информа-

цию о ссыльном. На руках у него «открытое предписа-

ние», карт-бланш, куда надо только вписать имя «одно-

го чиновника, в Псковской губернии находящегося».

Однако, не найдя ничего компрометирующего Пушкина,

Бошняк «к арестованию» не приступает и возвращается

восвояси.

В конце июля Пушкин узнаёт о том, что в Италии

умерла Амалия Ризнич. Пишет стихи о любви, которая

давно прошла:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я.

(«Под небом голубым страны своей родной...»)

94

Под стихами, названными поначалу «29 июля 1826»,

в рукописи две пометки. Одна — о смерти Ризнич, дру-

гая: «у о с. Р. П. М. К. Б.: 24». Это означает: «услышал

о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьёва-Апостола, Ка-

ховского, Бестужева-Рюмина 24 июля».

Пятеро декабристских вожаков были повешены в крон-

верке Петропавловской крепости ранним утром 13 июля.

Приговор жестокий: ведь в России смертной казни не

было со времён Елизаветы Петровны. В порядке монар-

шей «милости» четвертование заменено повешением.

Пушкин долго будет пребывать под впечатлением от

этого события. Рисунки с виселицей и телами казнён-

ных не раз появятся на страницах его рукописей. Он

думает и о друзьях, сосланных в Сибирь. Напишет Вя-

земскому: «Ещё и таки я всё надеюсь на коронацию;

повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев,

товарищей ужасна».

Коронация состоится 22 августа. Чаемой амнистии

декабристам не последует.

ХХХV

Меж тем у царя доходят руки до опального поэта, до

прошения, поданного его матерью. «Пушкину прибыть

прямо ко мне» — таково высочайшее распоряжение.

Третьего сентября 1826 года Пушкин ещё гуляет в

Тригорском, возвращается домой поздно вечером. А

ночью в Михайловском появляется фельдъегерь. Вре-

мени на сборы Пушкину почти не дают. Он берёт с со-

бою пистолеты, спешно сжигает некоторые рукописи, в

том числе тетрадь с автобиографическими записками.

Около пяти часов утра 4 сентября Пушкин отправляет-

ся в Москву. Что его ждёт? За два года им столько напи-

95

сано, прочитано, продумано. Он полон мыслей и энергии.

Творец собственного поэтического царства, он не стра-

шится встречи с царём. Предстоящее скорее вызывает

азарт. Что бы ни произошло — игра предстоит крупная.

Пятнадцать лет не видел Пушкин Москвы. Эмоцио-

нальную остроту встречи с этим городом он передаёт

потом в седьмой главе «Евгения Онегина», описывая

приезд Лариных «на ярманку невест».

Восьмое сентября. Кремлёвская канцелярия, а потом

Чудов монастырь, где обитает Николай Павлович. «Им-

ператор принял меня самым любезным образом», —

напишет потом Пушкин П. Осиповой.

Действительно, в отличие от Александра I, не раз

решавшего участь поэта, но при этом не удостаивавшего

его беседы, новый царь целых два часа говорит с глазу

на глаз с изгнанником и отныне даёт ему свободу пере-

движения. Одного этого достаточно, чтобы расположить

к себе поэта, уже шесть лет лишённого возможности жить

в столицах.

Император задаёт Пушкину прямой вопрос: что бы он

делал, если бы 14 декабря был в Петербурге? Тот от-

кровенно отвечает: «Неизбежно, Государь, все друзья

мои были в заговоре, и я был бы в невозможности от-

стать от них» (так передаст много лет спустя пушкинс-

кие слова Анна Хомутова, слышавшая их 26 октября 1826

года на вечере в честь поэта в доме Марии Римской-

Корсаковой).

Заходит речь о цензурных притеснениях, и Николай

обещает оградить Пушкина от них. Он берётся сам быть

его цензором. Предложение неожиданное и необычное.

Пушкин в приподнятом настроении отправляется в

гостиницу «Европа» на Тверской улице. А царь во время

96

вечернего приёма у французского посла говорит Дмит-

рию Блудову (некогда товарищу Пушкина по «Арзама-

су», а теперь влиятельному сановнику), что разговари-

вал нынче «с умнейшим человеком России».

Кажется, что царь и поэт хорошо поняли друг друга.

Может быть, между поэтом и царём возможно равно-

правное сотрудничество?

Теперь, почти два столетия спустя, мы располагаем

множеством фактов и сюжетов на тему отношений ху-

дожника и власти. И знаем, что в российской истории

это опыт исключительно негативный.

Но Пушкин пробует. Рискует.

И ещё Пушкин наконец встречается со своей сла-

вой. В провинции он о ней только слышал и читал. А

теперь въяве ощущает всю прелесть положения «жи-

вого классика».

Друзья старые и новые. Блестящий и остроумный

Сергей Соболевский становится «путеводителем Пуш-

кина по Москве», по выражению Ксенофонта Полевого.

Через него отправляется вызов на дуэль Фёдору Толсто-

му, которого Пушкин считает главным распространите-

лем гнусной сплетни шестилетней давности о том, что

поэт был подвергнут телесному наказанию. Соболевс-

кий, однако, улаживает конфликт. Через полгода с не-

большим он предотвратит ещё одну дуэль. Если бы он

оказался рядом с Пушкиным и десять лет спустя...

Дома у Соболевского Пушкин читает «Бориса Годуно-

ва». Слушают и старые, и новые знакомые. Чаадаев.

Композитор-дилетант Михаил Виельгорский, сочинивший

музыку к песне Земфиры. Двадцатилетний Иван Кире-

евский, будущий критик, а пока служащий архива Мини-

97

стерства иностранных дел. Его ровесник Дмитрий Вене-

витинов, дальний родственник Пушкина, талантливый

поэт, который напечатал дельный разбор первой главы

«Онегина» — лучшее пока, что написано на эту тему.

Ему предстоит переезд в Петербург, а через полгода —

безвременная кончина на двадцать втором году жизни.

Веневитинов — глава кружка «любомудров» (русская

калька греческого слова «философ»). Ещё любомудров

с лёгкой руки Соболевского называют «архивными юно-

шами» — по месту службы некоторых из них. Затевает-

ся журнал «Московский вестник», издавать который бу-

дет писатель и историк Михаил Погодин. С ним Пушкин

знакомится у Веневитинова. В этом доме, что в Криво-

коленном переулке, где живут Дмитрий и его брат Алек-

сей, 12 октября происходит пятое уже чтение автором

«Бориса Годунова», самое историческое.

Присутствуют братья Иван и Пётр Киреевские, братья

Фёдор и Алексей Хомяковы, Степан Шевырёв — цвет

будущего славянофильства. Как скажет потом Шевырёв,

во время этого вдохновенного чтения Пушкин выглядит

«красавцем». Помимо «Годунова» звучат «Песни о Стень-

ке Разине», впервые исполняется недавно сочинённый

пролог к «Руслану и Людмиле»: «У лукоморья дуб зелё-

ный...». Всеобщий восторг, полный триумф.

Вскоре Алексей Хомяков собирает у себя на Петровке

будущих сотрудников «Московского вестника». Среди

гостей — Пушкин и польский поэт Адам Мицкевич. Меж-

ду лидерами двух славянских литератур сразу возника-

ет близость, человеческая и творческая.

Создатели нового журнала рады участию в нём Пуш-

кина. С ним заключается особый договор на десять тысяч

рублей в счёт предстоящих публикаций (реально, как

98

свидетельствует Шевырёв, будет выплачена одна тыся-

ча, которая уйдёт на оплату карточного долга).

Пушкину интересны «любомудры», молодые, образо-

ванные, полные вольнолюбивых мечтаний («ребята тёп-

лые, упрямые», — напишет он о них потом Дельвигу).

Но их увлечённость немецкой философией, умственны-

ми абстракциями ему чужда. Вспомним, с какой лёгкой

иронией описан во второй главе «Онегина» Владимир

Ленский, «с душою прямо геттингенской». Эта глава,

кстати, как раз в октябре 1826 года выходит отдельным

изданием.

Пушкин способен увлечься самыми разными идеями,

но ни к одной он не попадает в зависимость. Воплощать

философию в образах и сюжетах — это не для него.

Пушкин творит свободно, а его произведения (по отдель-

ности и в целом) потенциально философичны. То есть

они многозначны и могут трактоваться разными спосо-

бами. Такое искусство по большому счёту и сложнее, и

выше «идейного». Недаром одним из самых преданных

Пушкину писателей в ХХ веке стал Владимир Набоков,

ни в грош не ставивший «литературу больших идей».

В «Московском вестнике» появятся пушкинские тек-

сты: это и сцены из «Бориса Годунова», и отрывки из

«Евгения Онегина», и программные стихотворения «Про-

рок» (под названием «Поэт»), «Поэт и толпа» (под на-

званием «Чернь»), «Поэту» и многое другое. Но не уда-

стся Пушкину внедрить в журнал близких ему поэтов: не

приживутся там Баратынский и Языков. После смерти

Веневитинова, отъезда за границу некоторых молодых и

активных сотрудников журнал начинает хиреть. Читатель-

ского успеха нет. Тираж — всего 600 экземпляров, а потом

и вполовину меньше. Пушкин отдаляется.

99

Куда более успешен «Московский телеграф», издава-

емый Николаем Полевым, сделавшим ставку не на по-

эзию и прозу, а на критику, публицистику, материалы по

науке и истории, экономике, торговле («бизнесу», как

сказали бы сегодня). Журнал боевой, чуткий к духу вре-

мени. До некоторой степени здесь предвосхищён тот

идейный вектор, который сто с лишним лет спустя обна-

ружится в шестидесятническом «Новом мире» Алексан-

дра Твардовского. Плюс к тому богатый визуальный ряд:

модные картинки, гравюры, портреты знаменитостей,

рисунки мебели и экипажей.

Там на первых ролях Вяземский, через него Пушкин

передавал свои стихи. Будут в этом журнале и статьи

Пушкина. Ещё живя в Михайловском, он в письме Полево-

му назвал «Московский телеграф» лучшим «из всех на-

ших журналов». Но при личной встрече в Москве у Пушки-

на с Полевым сближения не происходит, несмотря на яв-

ный пиетет издателя по отношению к поэту. Младший брат

издателя Ксенофонт Полевой видел возможную причину в

аристократическом высокомерии Пушкина: Полевые по

происхождению были купцами. Но дело, по-видимому, в

другом. Для Николая Полевого ориентиром остаётся ро-

мантизм, а Пушкин уже живёт чем-то другим.

Пушкин постепенно приближается к своему литератур-

ному одиночеству. И понимает его неизбежность. «Итак,

никогда порядочные литераторы у нас вместе ничего не

произведут! Всё в одиночку», — сетует он в письме Вя-

земскому по приезде в Михайловское 9 ноября.

XXХVI

В Михайловском он пишет заказанную Николаем I

через Бенкендорфа (начальника Третьего отделения

100

Собственной Его Императорского Величества канцеля-

рии) записку «О народном воспитании». Скованный

официальным «форматом», Пушкин тем не менее про-

водит здесь некоторые искренние идеи. Критикует до-

машнее воспитание, доказывает необходимость обще-

ственных учебных заведений. Предлагает отменить эк-

замены на чин, ставшие вследствие общей продажности

«новой отраслию промышленности». Естественно, выс-

казывается против телесных наказаний. Защищает загра-

ничное образование и приводит как положительный при-

мер учившегося в Геттингене Николая Тургенева — в то

время как того, находящегося в Англии, начали заочно

судить за участие в декабристском движении.

Некоторые положения записки сохранят актуальность

и много лет спустя. Например, такое: «История в пер-

вые годы учения должна быть голым хронологическим

рассказом происшествий, безо всяких нравственных или

политических рассуждений. К чему давать младенству-

ющим умам направление одностороннее, всегда непроч-

ное?» В дальнейшем же, советует он, следует историю

изучать по Карамзину.

Царь через Бенкендорфа вежливо благодарит Пушки-

на, но не поддерживает идею «просвещения», предпо-

читая ей «нравственность». «Мне вымыли голову» —

так резюмирует ситуацию сам Пушкин.

Николай I не очень понимает поэта, а поэт хочет по-

нять царя.

Пушкин вернулся из ссылки зрелым человеком и ху-

дожником. Он уже выстроил свой мир, который ещё

можно дополнять, расширять. Литературные рамки ему

уже тесны, хочется мысленно сравнивать себя не с кол-

легами по цеху, а с вершителями истории. Это не гор-

101

дость, не амбиция, а тяготение к простору, к глобально-

му масштабу. У него уже есть опыт творческого перевоп-

лощения и в царя Бориса, и в Самозванца.

Возможен ли диалог властелина с властелином? Вла-

стителя дум с властителем огромной страны?

«Он верит в знанье друг о друге / Предельно крайних

двух начал», — скажет через 110 лет Борис Пастернак,

когда так же будет пытаться разгадать тайну властной

харизмы, проникнуть во внутренний мир тирана. Но

Пастернаку-то хорошо известен пушкинский опыт, и он с

горькой иронией перефразирует пушкинские «Стансы»:

«Столетье с лишним — не вчера, /А сила прежняя в

соблазне / В надежде славы и добра / Смотреть на вещи

без боязни». После чего будет стараться уйти в тень,

погрузиться в неизвестность. До поры это ему удастся.

Пушкин — первопроходец на роковой тропе. Его «Стан-

сы» — не почтительная ода, а разговор с императором на

равных. Сопоставление Николая с Петром I — это аванс,

который нынешний правитель ещё должен отработать:

Семейным сходством будь же горд;

Во всём будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и твёрд,

И памятью, как он, незлобен.

Последний стих — недвусмысленный совет проявить

милосердие по отношению к декабристам.

Пушкин получил уникальную возможность быть прочи-

танным царём, и он этой возможностью пользуется, что

называется, по максимуму. При всех тактических оговор-

ках «Стансы» — стратегически честный и мудрый посту-

пок. Независимо от результата. Когда через десять лет

102

поэт станет подводить итог своего пути, он будет вправе

написать: «И милость к падшим призывал».

Как достойно держаться писателю по отношению к

власти и по отношению к оппозиции?

Вопрос, не имеющий однозначного теоретического

решения. Бывают писатели верноподданные — это либо

люди ограниченные, либо циничные приспособленцы.

Бывают борцы и бунтари — некоторые ригористы счита-

ют, что все творческие люди обязаны быть таковыми. А

возможна ли позиция «над схваткой», позиция разумно-

го компромисса, когда единственная цель писателя —

человечность, ослабление жестокости и смягчение по-

литических нравов?

Эту «нишу» и стремится создать Пушкин, угодивший

в политический водоворот по воле судьбы. Одновремен-

но со «Стансами» он адресуется с сердечным приветом

к Пущину, ждущему отправки в пожизненную каторгу

(«Мой первый друг, мой друг бесценный!»), потом пишет

легендарное послание декабристам «Во глубине сибир-

ских руд...».

Двадцать шестого декабря Пушкин встречается в доме

Зинаиды Волконской с уезжающей в Сибирь к мужу

Марией Волконской (знакомой ему со времён, когда она

была Марией Раевской). А 2 января 1827 года в Сибирь

отправляется жена Никиты Муравьёва — Александра. С

ней Пушкин передаёт своё послание, говоря на проща-

ние: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели

принять меня в своё общество; я не стоил этой чести».

Сказано с аристократической широтой и великодушием,

но не без боли сердечной. Муравьёва расскажет потом,

что, прощаясь, Пушкин так сжал её руку, что она не могла

после этого продолжить начатое ею письмо.

103

Тринадцатого июля 1827 года исполняется год со дня

казни пятерых декабристов. 16 июля Пушкин пишет сти-

хотворение «Арион», где использует миф о певце, кото-

рого хотят во время путешествия по морю убить пере-

возчики, но он бросается в воду, и его спасает дельфин.

Миф у Пушкина радикально трансформирован: в его

произведении певец находится среди единомышленни-

ков, среди равных («Нас было много на челне»), причём

у него особая, творческая роль: «Пловцам я пел». Так

Пушкин обозначает свою роль в истории декабризма, и

его творческая версия не лишена оснований: действи-

тельно, в его крамольных стихах рядовые участники тай-

ных обществ видели выражение собственных чаяний.

Многие из них версифицировали на самодеятельном

уровне и в Пушкине видели корифея вольнодумного сти-

хотворного хора. Но отношения поэта с «кормщиками»,

то есть с лидерами декабризма, были не так просты.

Стоит прислушаться к позднейшему мнению Вяземс-

кого: «Рылеев и Александр Бестужев, вероятно, призна-

вали себя такими же вкладчиками в сокровищницу буду-

щей русской литературы, как и Пушкин...» То есть пред-

ставление о том, что декабристы берегли Пушкина как

исключительное дарование и будущую славу России,

довольно упрощённо.

И смысл стихотворения «Арион» шире, чем манифе-

стация верности декабристским идеям. Подобно тому

как шедевры пушкинской любовной лирики становятся

независимыми от адресатов и биографических «пово-

дов», так и это символическое стихотворение — свиде-

тельство верности поэта своему высшему призванию:

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою,

104

Я гимны прежние пою

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою.

Художник-гений в своём развитии устремлён к серд-

цевине мироздания. На этом таинственном пути он не

может полностью отождествить себя ни с оппозицией,

ни с властью.

А исторический сюжет «Пушкин и декабристы» скла-

дывается из множества «личных» линий. Вот случайная

и в то же время символичная встреча 14 октября 1827

года. Приведём фрагмент из официального донесения,

поданного начальству фельдъегерем Подгорным: «От-

правлен я был сего месяца 12-го числа в гор. Динабург

с государственными преступниками, и на пути, приехав

на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кю-

хельбекеру ехавший из Новоржева в С.-Петербург некто

г. Пушкин и начал после поцелуев с ним разговаривать».

Пушкин пытается передать другу денег. Фельдъегерь

отказывает ему в этом. Пушкин грозит пожаловаться

государю императору, Бенкендорфу. Зачем-то говорит,

что сам был посажен в крепость, а потом отпущен. Пос-

ле этого Подгорный ещё решительнее велит растащить

друзей в разные стороны.

«Свидания с тобою, Пушкин, ввек не забуду», — на-

пишет потом Кюхельбекер.

ХХXVII

Александр Пушкин — человек-мир. Он вбирает в себя

всё сущее, ни одна из жизненных сил и стихий ему не

чужда. Ему интересны самые разные люди — и царь, и

бунтарь.

105

Пушкин — первый русский писатель, выстраивающий

универсальную картину бытия. И он не может пренеб-

речь новым опытом, пусть самым горьким. Он открыт

всем людям, но уже ни с кем не сойтись ему полностью

и безоговорочно. Его цель как художника больше, чем

слава, она выше любого общественного статуса.

Император Николай — человек-частица, элемент вла-

стной системы. Он может по-актёрски играть, примерять

разные личины, но в целом поведение его фатально

обусловлено довольно элементарной стратегией: сохра-

нить власть во что бы то ни стало. Он не может себе

позволить роскошь личного выбора (как это позволяли

себе его пращур Пётр I или его наследник Александр II).

«Николай I был карьеристом», — скажет потом Юрий

Тынянов. Этот иронический парадокс содержит глубо-

кую мысль. Всем правителям свойственна та или иная

степень властолюбия, но оценивается их деятельность

по тому, что у них имелось сверх этого. И тот, кто стре-

мился только к сохранению власти, действительно мо-

жет быть назван карьеристом.

Равенство между этими двумя людьми невозможно,

даже условное. Дальнейшие отношения поэта с влас-

тью развиваются уже в форме бюрократически-полицей-

ского контроля. Прямого контакта между Пушкиным и

Николаем нет: всё через Бенкендорфа.

Пушкину поставлено в вину несанкционированное

чтение в Москве «Бориса Годунова». В ответ он шлёт

Бенкендорфу рукопись с первоначальным названием

«Комедия о царе Борисе и Гришке Отрепьеве».

Текст передаётся на отзыв «эксперту» (по всей види-

мости, им выступил Фаддей Булгарин). Рецензия состав-

лена довольно хитро. К политическому содержанию пре-

106

тензий как будто нет: «Дух целого сочинения монархи-

ческий, ибо нигде не выведены мечты о свободе, как в

других сочинениях сего автора...» Претензии эстетичес-

кие, к «литературному достоинству»: «Всё — подража-

ние, от первой сцены до последней. Прекрасных стихов

и тирад весьма мало».

И кому же подражает Пушкин, по мнению строгого су-

дьи? «Кажется, это состав вырванных листов из романа

Вальтера Скотта». Это довольно абсурдное утверждение

приходится по вкусу августейшему цензору и покровите-

лю поэта. Тем более что вникать в сам пушкинский текст,

не очень к тому же аккуратно переписанный, ему недосуг.

Он уже от своего имени повторяет рецензентскую по-

шлость и пишет карандашом на полях: «Я считаю, что

цель г. Пушкина была бы выполнена, если бы с нужным

очищением переделал комедию свою в историческую

повесть или в роман, наподобие Вальтера Скотта».

Нормальная практика для самодержцев — подхватить

чужое словечко и с ним войти в историю культуры. Когда

через 100 лет Маяковский будет высочайше назван «луч-

шим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи» —

это тоже будет сделано с чужих слов, по чужой наводке.

Выход в свет «Бориса Годунова» будет отсрочен на

четыре года. Любимое, заветное произведение, сочета-

ющее философическую глубину с разговорной просто-

той языка, при жизни автора так и не будет оценено по

достоинству.

XХХVIII

Царская опека не ограждает Пушкина от судебных

преследований. В январе 1827 года его вызывают к

московскому обер-полицеймейстеру. Заведено дело об

107

элегии «Андрей Шенье», написанной Пушкиным в Ми-

хайловском летом 1825 года. Андре Шенье — фран-

цузский поэт, казнённый якобинцами во время рево-

люции. Он привлёк внимание Пушкина своей внутрен-

ней свободой, неприятием какой бы то ни было

жестокости. Однако стихи сразу показались цензору

подозрительными, и большой кусок при издании «Сти-

хотворений Александра Пушкина» был оттуда изъят.

Этот фрагмент стал распространяться в списках с

заглавием «На 14 декабря».

Пушкину приходится письменно разъяснять, что, на-

пример, строки «Убийцу с палачами / Избрали мы в

Цари» относятся к Робеспьеру и Конвенту. «Все сии стихи

никак, без явной бессмыслицы не могут относиться к 14

декабрю», — пишет он в своих показаниях. Но сам-то в

декабре писал Плетнёву: «Я пророк, ей-богу, пророк!»

Имея в виду не тронутые цензурой слова «Падёшь,

тиран!» и смерть Александра I.

Антитиранические стихи — это всегда потенциальная

крамола: не в того царя попадут, так в другого.

Дело протянется до июня 1828 года, в итоге за Пуш-

киным будет установлен секретный надзор. И тут же

добавится скандал с «Гавриилиадой» — шуточной по-

эмой, написанной в Кишинёве весной 1821 года. Там

дерзко обыграны и ветхозаветный сюжет грехопадения,

и евангельский сюжет Благовещения. Сатана, архангел

Гавриил и Святой Дух в образе голубя отдают должное

прелестям Девы Марии, которая весьма прозаично под-

водит итог: «Досталась я в один и тот же день / Лукаво-

му, Архангелу и Богу».

Написано в духе французской фривольной поэзии, не

без влияния Эвариста Парни с его «Войной богов». Но

108

в России к таким кощунственным проделкам относятся

строже. «Гавриилиада» ходила в списках, один из кото-

рых оказался в руках отставного штабс-капитана Мить-

кова. Его крепостные люди, желая за что-то отомстить

барину, выкрадывают рукописную книгу, где среди про-

чих «сладострастных» сочинений была и пушкинская

поэма. Пожаловаться на господина холопы могут только

по церковной линии — вот эти люди из народа и пишут

донос в духовную консисторию: дескать, Митьков читал

им крамольную поэму, чтобы внушить «презрение к

религии». На самом деле этого не было.

Митрополит Серафим даёт жалобе дальнейший ход и

в письме статс-секретарю Муравьеву восхищается «бла-

городными чувствованиями» доносчиков и проклинает

поэта: «Поистине, сам Сатана диктовал Пушкину поэму

сию!» И, конечно, злит иерарха тот факт, что «Пушкина

выдают нынешние модные писатели за отличного гения,

за первоклассного стихотворца!»

Вызванный к петербургскому генерал-губернатору Го-

ленищеву-Кутузову, Пушкин отрицает своё авторство.

Отвечает, что видел и переписывал поэму, будучи лице-

истом. Но в покое его не оставляют. Пушкин даже реша-

ет приписать авторство «Гавриилиады» покойному сати-

рику князю Дмитрию Горчакову и пишет Вяземскому:

«...Я, вероятно, отвечу за чужие проказы» (чтобы Вязем-

ский держался той же версии да и на случай, если пись-

мо будет вскрыто).

В конце концов в дело вмешивается царь и велит

петербургскому главнокомандующему графу Петру Тол-

стому «призвать Пушкина к себе и сказать ему моим

именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но

желаю, чтобы он помог правительству открыть, кто мог

109

сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, вы-

пуская оную под его именем».

Толстой, сообщая это Пушкину, говорит о царском

«благоснисхождении» и требует открыть истину. Пуш-

кин долго молчит и раздумывает. Потом пишет царю

письмо с признанием в своём авторстве и в запечатан-

ном виде передаёт Толстому.

На этом дело прекращено. Автор «Гавриилиады» от-

ныне с неохотой будет говорить об этом сочинении. Не

только потому, что оно доставило ему столько тревог и

опасений, но и потому, что он далеко ушёл от юношес-

кой беззаботной шутливости. Его уже не тянет ирони-

чески говорить о любви и о семейной жизни так, как это

сделано в последних строках злополучной поэмы:

...Даруй ты мне блаженное терпенье,

Молю тебя, пошли мне вновь и вновь

Спокойный сон, в супруге уверенье,

В семействе мир и к ближнему любовь.

XXXIX

Пушкин повзрослел. Неожиданно для него самого его

посещает стремление к женитьбе и созданию семьи.

Осенью 1826 года он по приезде в Москву знакомится в

доме Василия Зубкова на Малой Никитской с двадцати-

летней Софьей Пушкиной, дальней своей родственни-

цей. «Я вижу её в ложе, в другой на бале, в третий раз

сватаюсь» — так три года спустя сам Пушкин изложит

эту историю. Сватовство не увенчалось успехом, Софья

вскоре выйдет замуж за другого.

А в декабре того же года, приехав в Москву и остано-

вившись у Соболевского в его доме на Собачьей пло-

110

щадке, Пушкин бывает на балах в Дворянском собра-

нии. Там он знакомится с семнадцатилетней Екатери-

ной Ушаковой. Наведывается в дом Ушаковых на Сред-

ней Пресне, пишет стихи в альбомы Екатерине и её

младшей сестре Елизавете. Будет и потом заглядывать

сюда, приезжая в Москву.

В альбоме Елизаветы в 1829 году появится легендар-

ный пушкинский «Донжуанский список» — шуточный и

серьёзный одновременно. Запись «Екатерина IV», по

мнению некоторых пушкинистов, относится к старшей

из сестёр Ушаковых. Слухи о возможной женитьбе Пуш-

кина на Екатерине до 1830 года циркулируют в разгово-

рах и письмах друзей.

Можно, однако, предположить, что Пушкина привлек-

ла скорее сама семейная атмосфера ушаковского дома.

Два экспромта, адресованные Екатерине, пылкими чув-

ствами не проникнуты. В сборник стихотворений 1829

года будет включено под названием «Е. Н. У***вой. В

альбом» послание, адресованное Елизавете («Вы изба-

лованы природой...»), а Екатерине эта книга будет пода-

рена с достаточно сдержанной надписью, завершающей-

ся латинскими словами «Nec femina, nec puer» («Ни

женщина, ни мальчик»), взятыми из оды Горация.

Сергею Киселёву, который в 1830 году женится на

Елизавете, Пушкин незадолго до того напишет с лёг-

кой шутливостью: «Кланяйся неотъемлемым нашим

Ушаковым».

Всё это свидетельства скорее сердечной дружбы, чем

страстной влюблённости. А Екатерина выйдет замуж уже

после смерти Пушкина, по требованию жениха уничто-

жит альбомы с рисунками и стихами поэта, не сохранит-

ся и её переписка с Пушкиным.

111

XL

Живя в доме Соболевского, Пушкин задумывает пода-

рить другу свой портрет. И заказывает его за 350 рублей

художнику Василию Тропинину. Тот наведывается в дом

на Собачьей площадке, делает первый этюд. Потом

Пушкин позирует ему в мастерской на углу Ленивки и

Волхонки. Получается изрядно: и по-домашнему, и воз-

вышенно. Поэт вроде бы в халате, а складки его напоми-

нают тогу. Два любимых перстня на пальцах тщательно

прорисованы. Кому-то потом не понравится, что взгляд

голубых глаз неподвижен, а Пушкин вообще-то живчик,

так и стреляет глазами в разговорах. Но почему бы ему

и задумчивым не предстать: может быть, сочиняет в эту

минуту.

А летом того же 1827 года, когда Пушкин в Петербур-

ге, Дельвиг заказывает его портрет другому мастеру —

Оресту Кипренскому. Ну, тот романтик: поэт у него бай-

роничен, руки по-наполеоновски скрещены, через плечо

красно-зелёный шотландский плед. Пишется портрет в

доме Шереметева на Фонтанке. Потом Дельвиг просит

добавить на заднем плане статую музы с кифарой.

Пушкин откликается стихотворным посланием. Кип-

ренский собирается выставлять работу в западноевро-

пейских музеях, о чём речь в конце:

Себя как в зеркале я вижу,

Но это зеркало мне льстит.

Оно гласит, что не унижу

Пристрастья важных аонид.

Так Риму, Дрездену, Парижу

Известен впредь мой будет вид.

112

Пушкин потом выкупит эту картину у вдовы Дельвига.

В конце концов портрет, созданный в Петербурге, посе-

лится в Москве, в Третьяковской галерее. А писанный в

Москве портрет кисти Тропинина окажется в собрании

Музея А.С. Пушкина в Петербурге.

XLI

Два увлечения переживает Пушкин в 1828 году. Эти

истории развиваются по сути параллельно. За ними —

две стороны пушкинской натуры и две грани женствен-

ности, его привлекающей. Первая — «Аграфена» из

второй, «дополнительной» части «Донжуанского списка».

Аграфена Фёдоровна Закревская, урождённая графиня

Толстая — жена генерала, министра внутренних дел.

Ровесница Пушкина. Светская львица, среди поклонни-

ков которой и Баратынский, и Вяземский, сообщавший в

письме жене о том, что Пушкин «отбил» у него Закрев-

скую. Вяземский прозвал её «медной Венерой», а Пуш-

кин 1 сентября пишет ему: «Если бы не твоя медная

Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смеш-

на и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в

свои сводники...»

Из этих слов следует, что отношения доверительны.

Под «стихами» имеются в виду три энергичных восьми-

стишия («Портрет», «Наперсник», «Счастлив, кто избран

своенравно...»). Любовная искушённость «медной Вене-

ры» поражает «наперсника»: «Боюсь узнать, что знала

ты!» Богатый любовный опыт раскованной женщины и

художническое всезнание поэта вступают в своеобразный

резонанс. «Портрет» завершается словами, которые ста-

нут крылатыми и будут цитатно применяться отнюдь не

113

к женщинам «с большим прошлым», а к политическим

смельчакам и дерзким новаторам в искусстве:

Как беззаконная комета

В кругу расчисленных светил.

А с девятнадцатилетней Анной Олениной Пушкин был

знаком давно, ещё в своей юности и её младенчестве.

Осенью или в начале зимы 1827 года он вновь встреча-

ется с ней. «Однажды на балу у графини Тизенгаузен-

Хитровой Анета увидела самого интересного человека

своего времени и выдающегося на поприще литературы:

это был знаменитый поэт Пушкин. Бог, даровав ему гений

единственный, не наградил его привлекательной наруж-

ностью...» — так в «литературной» форме от третьего

лица рассказывает в своём дневнике юная Оленина.

Пушкин начинает посещать дом Олениных. Отец

Анны — важная персона: член Государственного сове-

та и президент Академии художеств. Наведывается

Пушкин и в Приютино — летнюю резиденцию Олени-

ных под Петербургом. В мае Пушкин и Анна в дружеской

компании едут морем в Кронштадт. Прямо на пароходе

слагаются два стихотворения. Одно из них обращено к

попутчику по поездке художнику Джорджу Доу (тому са-

мому, кто создал около трёхсот портретов русских воена-

чальников 1812 года для галереи Зимнего дворца). Доу

делает набросок пушкинского портрета, а тот советует ему:

Рисуй Олениной черты

В жару сердечных вдохновений,

Лишь юности и красоты

Поклонником быть должен гений.

114

Юность и красота — вот всё, чем мог в данном случае

увлечься Пушкин. Он готов поэтизировать любую мелочь.

Как-то Анна по ошибке называет его на «ты», и тут же

рождается знаменитое впоследствии «Ты и вы». Ситуа-

ция обозначена афористически («Пустое вы сердечным

ты...»), но довольно обобщённо.

Пушкин подумывает о сватовстве, примеряет к своей

фамилии имя предполагаемой невесты: Annette

Pouchkine. Эта запись в тетради потом тщательно за-

чёркивается. Что происходит дальше? На этот счёт

имеются три версии: а) Пушкин сватается, но родители

Анны отвергают его как нежелательную для дочери

партию; б) он делает устное предложение, а потом ухо-

дит в сторону; в) формального предложения со стороны

Пушкина не было, а отношения истаяли сами собой.

Последняя, наверное, ближе всего к истине.

В 1829 году Пушкин вписывает в альбом Олениной

восьмистишие «Я вас любил, любовь ещё, быть мо-

жет...» — стихотворение, которое займёт второе место

по легендарности в пушкинской любовной лирике (пос-

ле стихотворения «Я помню чудное мгновенье...»). Эти

стихи тоже предельно обобщённые: всякий читатель

имеет возможность применить их к себе и своему соб-

ственному любовному опыту. По позднейшему свиде-

тельству внучки Олениной, в 1833 году автор подписал

под этим текстом в альбоме: «plusqueparfait» («давноп-

рошедшее» — французский вариант наименования

глагольного времени плюсквамперфект). Не хотелось

ему вспоминать... Но так или иначе, в первой, главной

половине «Донжуанского списка» имя Анна занимает

предпоследнее место. После него следует уже оконча-

тельное: Наталья.

115